Темнота клубится в окнах, где сквозь тонкие стекла проявляются холодные пятна ночи. Внутри хибары — мир безусловного доверия и жарко-закрытого тепла. Я чувствую, как кровь окутывает мою кожу, приглушая обычную боль. Пламя кружит в потолочном котле, выдыхая дым, который сажает на губах и делает язык тряской. Этот разрыв между реальностью и сном — вот где я нашел свой дом сейчас....
Похоже, «Кровь и пламя» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Так кто тебя послал?
Услышав про «труп под ногами», шурд вспыхнул, в его блеклых глазах зажглись огоньки злости, быстро переходящие в беспомощную ярость. Так сидящий в клетке хорек трясется в бешенстве, глядя сквозь прутья на пленившего его человека врага… вот только хорек пушистый, изящный и красивый, а на грязного уродливого шурда нельзя взглянуть без омерзения, смешанного с жалостью. Так смотрят на грязных и убогих сумасшедших, бывающих в каждом селении…
Сам шурд про себя так не думал. Приподнявшись, он выпятил узкую грудь, поднял подбородок, уперся одной рукой в бок.
— Великий повелитель-бог Тарис желает передать весть.
— Так послал бы птичку с посланием, — пожал я плечами. — Хотя он и послал… правда, птичка великовата была.
— Великий повелитель-бог Тарис желает передать весть! — еще громче проскрежетал темный гоблин. — Весть!
— А! — понятливо кивнул я. — То есть я должен молчать и слушать, пока ты тут распинаешься, — нагнувшись, я ухватил шурда за его тощую морщинистую шею и слегка сжал.
— Не надо из себя строить посланца великого правителя, шурд. Когда глядишь на меня, думай лишь о том, что я могу убить тебя прямо сейчас, и что больше ты своего великого бога-правителя Тариса не увидишь. Я не испытываю уважения к детоубийцам и тем, кто пожирает человечину. Все, чего я хочу прямо сейчас, так это вновь сжать пальцы и выдавить из твоего больного гнилого тельца всю твою никчемную жизнь до последней капли.
— Гвах… гвукх…
— Уже лучше, — поощрительно улыбнулся я, разжимая пальцы и отступая назад. — Говори.
— Я парламентер! Парламентер! — зашипел шурд, держась руками за свое пережатое горло, налившееся синевой. — Нельзя трогать!
— Ты детоубийца, — повторил я, резко мрачнея. — Ты стар, шурд.
— У детей мягкие хрус-с-стящие косточки, — глядя на меня, шурд облизнул сероватые губы, показав темный бугристый язык. — Вкус-с-сно…
— Вот мразь! — пальцы Рикара с хрустом сжались.
