Автор
В черную дымку погружается сознание девушки. Грохот в ушах смешивается с потоком мрачных образов — будто она летит по неизвестному пути без опоры, не понимая, где находится или как реагировать на эти ощущения. Эта чувствительная неземность напоминает детские моменты невесомости в качелях, когда кажется, что всё вокруг рушится....
Живот у Лены стал таким большим, что ни одно пальто не застегивалось, поэтому весь февраль пришлось ходить в необъятной пуховой куртке Кротова, в которой Лена казалась себе бочкой.
– Тяжело быть толстой, – жаловалась она, – тяжело и некрасиво.
– Очень красиво! – возражал Кротов.
В субботу первого марта они решили поехать в Серебряный Бор, погулять, подышать чистым сосновым воздухом.
Они шли не спеша по расчищенной дорожке и молчали. Им нравилось молчать вместе, слушать тишину, скрип утоптанного снега под ногами и шорох легких белых комьев, срывающихся иногда с сосновых веток.
Внезапно Лена остановилась и сказала:
– Все. Пошли назад, к машине.
– Что случилось? – испугался Кротов.
– В роддом надо ехать.
Тяжело усевшись на заднее сиденье, она пробормотала сквозь зубы:
– Только не гони слишком, будет обидно, если сейчас врежемся. И не пугайся, я могу заорать. Я, конечно, постараюсь не орать, но очень больно.
– Леночка, ты кричи, если хочешь, не сдерживайся.
Притормозив у троллейбусной остановки, Кротов спросил у юной зябнущей парочки:
– Ребята, где здесь ближайший роддом?
– Кажется, на Салям Адиля, там больница.
– Сережа, ты умеешь принимать роды? – спросила Лена, когда они переехали через мост.
– Не знаю. Не пробовал.
– Ну вот. Надо было выходить замуж за американского полицейского. Их этому учат.
Нянечке, вынесшей свернутую Ленину одежду, Кротов сунул десять тысяч.
– Ой, да ладно вам, – смутилась та, быстро пряча деньги в карман, – езжайте домой, что вам здесь сидеть? По телефону позвоните, вам все скажут.
– Телефон? А, нет. Я не знаю…
Нянечка нацарапала номер на клочке бумаги и протянула Кротову:
– Ну, что вы стоите-то? Езжайте домой, на вас же лица нет.
– А вы не знаете, долго еще… осталось?
– Вашей-то? Нет, вашей недолго. Минут сорок, час от силы.
– Можно, я здесь подожду?
– Нельзя. Да уж ладно, сиди. Я попрошу кого-нибудь выйти, сказать тебе, или сама выйду. Что же делать, если ты нервный такой!
Нянечка удалилась.
– Вы муж Полянской Елены Николаевны? – услышал он над собой властный женский голос.
Он поднял голову. Над ним стояла высокая худая женщина в белом халате и марлевой маске.
– Здесь сидеть нельзя, – сообщила она. – Что же вы до последнего дотянули? Еще бы чуть-чуть, она бы у вас в машине родила.
