Это было то время, когда сюда стекались купцы, за чашкой чая обделывавшие миллионные сделки, всевозможные аферисты, удачливые жулики, скупщики краденого и ростовщики.
Он выпил ликера и вновь задумался: «Что делать?»
Вдруг слуха его коснулась вкрадчивая речь какого-то бородача в чуйке, сидевшего с приятелем за соседним столом:
— Слыхал, на Остоженке купца «замочили»?
— Пятьдесят «косых», сказывают, унесли!
— Ушли с концами, не «сгорели»?
— Фьють! Сыщицкая свора если и «заметет» кого, так только малявок или шкетов.
— Оно, конечно, настоящий мазурик или домушник завсегда «на малине» отсидится.
— Точно! С клевой барулей отлежится…
Как током всего передернуло Данилова. «Вот бы моего Попова кто „замочил“! Сказал бы, что деньги ему вернул… Эх, нашелся бы такой добрый человек! Все равно Попову скоро умирать, он уже старый — лет пятьдесят скоро будет».
Заказал Данилов теперь уже водки — малый графинчик (в те времена даже в захудалых трактирах водку в бутылках не подавали — это считалось верхом неприличия), выпил под паюсную икру и сказал себе: «Нет, Алексей Михайлович, не рассчитывай на благодетеля с топором в руке! Твое счастье — в твоих руках. Только следует все продумать — до малейших деталей, все предусмотреть. Ведь вся эта воровская шваль попадается по своей тупости. Если с умом „замочить“ Попова — ищи-свищи ветра в поле, в Москве ведь шестьсот тысяч жителей! И тогда Николай Устинович Арапов со своей полицейской сворой не страшны. Вот так-то! Одним махом — разбогатеть! Попов — мужик денежный, у него есть чем поживиться».
Студент-юрист шагал по прекрасной зимней Москве. Но он не замечал золотого блеска церковных глав, его не трогал, не проникал в омраченную душу малиновый колокольный звон, не ласкала взор пестрая оживленная толпа. Первоначальная шальная мысль оформлялась в реальный замысел. Не только корысть, азарт все более распалял его помутненный разум: «Вся Москва содрогнется оттого, что я сделаю! Газеты напишут!»
Вдруг он вспомнил про Соковнину: она-то сразу догадается, кто убийца! Но нет, не проболтается. Она получит свой перстень и будет молчать. Да и влюблена в него, Данилова, как кошка.
— На этой неделе — даю себе слово! — твердо решился студент на жуткое дело.
Ночь выдалась беспокойной. Данилов то и дело просыпался, терзаемый сомнениями. Куражная решимость сменялась робостью и страхом. Утром он долго валялся в постели. Обедал дома. Затем с родственницей поехал кататься по городу.
