Несущаяся снежная волна за окном накрывает засыпанный веками холм, где почва твёрдо закреплена камнем и глиной. Я уже выкапываю тридцатисантиметровую яму глубиной в полтора кинжала рядом с бородатым соседом, чувствуя древнюю силу этих гор.
[5] Однако их ротный, что остался за комбата, наставил на меня автомат и тихо так сказал:
– Сыч, а ты видел ее винтовку, а? Видел?! У нее ж, у суки, на прикладе сорок девять зарубок… Сорок девять, Сыч!!! Сорок девять гробов… А у «бати» нашего жена без хаты да без работы, и трое пацанов-дошколят остались…
И глянул на меня таким взором! Ничего гуманного в том взоре я не обнаружил – выжженная пустыня и боль… В общем, рванули танки в разные стороны, только клочья полетели…
Я глянул на раскалившееся лезвие ножа и зябко передернул плечами.
После того, как я подтащил Беслана к луже и пару раз макнул его головой в стоячую воду, он окончательно пришел в себя и, по-видимому, слегка разобрался в ситуации.
Отфыркиваясь ноздрями, пленник ненавидящим взглядом смотрел на меня и громко мычал – видимо, хотел что-то сказать. Достав свой нож, я аккуратно выстриг на пластыре небольшое отверстие – как раз, чтобы подопытный мог отчетливо шептать, после чего подтянул пленника к огню."
"– Извини, парень, – обратился я к Беслану по-чеченски, – придется тебя немного обидеть, – после чего мой клиент прошипел через дырочку:
– Ты что?! Ты кто?! Что тебе надо?
– Надо, надо, сейчас увидишь, – продолжил я уже по-русски.
Беслан страшно рванулся и громко замычал. Я сильнее надавил на нож и прижал конвульсивно содрогавшуюся спину коленями. В воздухе сильно запахло горелым мясом и жженым волосом.
– Вспоминай, мой хороший, вспоминай, – подбодрил я пленника, глядя на часы.
