В кабинете полковника Тарасова напряжение росло с каждой минутой: восемь человек из оккупированного Перекопа столпились вокруг него, ждя слово. Сообщение о том, что перекопские укрепления были пробиты противником, привело к панике среди военных. Полковник Тарасов с оттенком холодной уверенности подтвердил噩耗，气氛瞬间凝重起来。...
Чем ты докажешь, что не соврал?
– Так ведь оно как, – возразил Пахомыч. – Допустим, я и вправду соврал. Ну, так рано или поздно вы мой обман все равно разоблачите. И тогда мне точно хана. А коль я сказал правду, то у меня, стало быть, есть шанс сохранить жизнь. Когда дело касается собственной шкуры, тогда не врут. Тут уж надо говорить чистую правду.
– Может быть, может быть… – в задумчивости проговорил Ольхин. – Когда дело касается собственной шкуры, тогда конечно… А тогда у меня вот какой вопрос. Ты говоришь, что у тебя на этого Никиту личная обида.
– Обманул он меня по бильярдному делу, – сказал Пахомыч. – Внаглую, несмотря на мою к нему доброту. Еще до войны. Такое не прощается.
– Значит, он тоже бильярдист? – спросил Ольхин.
– Ну, так я же о том и говорю!
– И что, хороший бильярдист?
– Честно сказать, один из лучших, с кем мне доводилось иметь дело. Но – подлец.
– И зовут его Никита…
– Никита Филиппов, – уточнил Пахомыч.
– И у него – красивая, широкая улыбка…
– Ну да. Улыбка.
– Слушай, а какие у него руки? – задал Ольхин неожиданный вопрос.
– Руки? Какие руки? – не понял Пахомыч.
– Опиши мне его руки, – сказал Ольхин. – Ну, как они выглядят.
– Ах, руки… Хорошие руки. Правильные. Я же говорю, что он очень хороший бильярдист.
Ольхин задал еще один неожиданный вопрос:
– А скажи-ка ты мне вот еще что.
– Деньгами, – не очень охотно ответил Пахомыч. – Я уже говорил…
– А золотишком? – напористо спросил Ольхин.
– Каким еще золотишком? Не было никакого золотишка!
В голосе Пахомыча прозвучали нотки неуверенности и даже испуга, и Ольхин тотчас же их уловил.
– Ну, Биток! – с ироничной усмешкой произнес Ольхин. – Ты уж не останавливайся на полпути. Взялся каяться, так кайся до конца.
