Клод Гельвеций. Лицо ученого-исследователя, седых волос на темных глазах – типичное лицо кубинского интеллигента, полного надежд и решимости преобразить страну. Его мечтой является создать единый оплот, противостоящий черной тьме ночи. Лицо чудовищно яркое, не скулное и даже не жадное к знаниям, уверенно веря в свои надежды и будущее....
Он уверяет меня, что никто из чужих в этот вечер в дом не входил. Несколько соседей, которых он уже давно знает. Он работает у дома уже несколько месяцев. Но этот разносчик мне рассказал, что совсем поздно у дома появился какой-то чужой старик, которому было много лет. Старик был похож на иностранца, он был высокого роста, в темном плаще. И этот старик долго стоял у дверей, очевидно пытаясь открыть кодовый замок. До тех пор, пока кто-то не открыл дверь, впустив его в дом. Он звонил по мобильному, и, очевидно, кто-то спустился вниз.
– Был, – задумчиво произнес Дронго, – и этому старику уже много лет. Речь идет о Генрихе Соломоновиче Мильмане. Я вчера был у него дома, и он чувствовал себя не очень хорошо. Может, вы покажете его фотографию этому разносчику газет. Я не уверен, что Мильман был вчера вечером у погибшей женщины.
– Мы проверим, – заверил его следователь. – У вас есть какие-нибудь новости?
– Нет, пока беседую с каждым из тех, кто мог знать Валиду.
– Ясно. Если у меня будут новости, я вам позвоню.
– А когда этот старик вышел из дома? В которому часу?
– Этого разносчик уже не видел. Было достаточно поздно, и он ушел домой. До свидания.
Дронго убрал телефон и обернулся. На пороге стояла Фатьма. Ее способность передвигаться по дому бесшумно вызывала некоторое беспокойство.
"– Вы следователь? – неожиданно спросила она.
– Нет. А почему вы спрашиваете?
– Я думала, что Борис привез следователя, – ответила Фатьма, – извините, я ошиблась.
Она повернулась, чтобы уйти.
– Подождите, – поспешил за ней Дронго, – почему следователя? Почему вы считаете, что Борис должен был привезти обязательно следователя?
– У них что-то пропало, – пояснила Фатьма, – и они очень переживают. Я вижу, как они переживают.
– Может, у Семена Борисовича были какие-то ценности? – осторожно предположил Дронго.
– Это был его дом, – пожала плечами женщина, – и здесь все состоит из его ценностей. И мебель, и его машины, и посуда, все это принадлежало ему.
Дронго скрыл усмешку.
