– Здесь и тогда было много красивой одежды, духов, обуви на высоких каблуках… Ни одна другая комната не напоминает так о Лоле…
Эрике хотелось бы увидеть эту спальню в то время. Может, даже встретиться с Лолой.
– Вы что-нибудь знаете о жизни Лолы до того… ну, до того, как она стала Лолой? Об этом она вам ничего не рассказывала?
Оке как будто засомневался.
– Для меня она была Лолой, и только Лолой. Так она хотела, но… Странно все-таки получается. Лолы больше нет, и ее маленькая девочка тоже мертва, и все, что я могу сейчас для них сделать, – это помочь правде выйти на свет. Потому что ведь именно за этим вы здесь, ради правды о том, что случилось? Но в то же время получается…
Оке откашлялся и как будто решился окончательно.
– Здесь была женщина, она называла Лолу Ларсом. Ни до, ни после того случая я с ней не встречался. Похоже, Лола не хотела видеть ее здесь. Они стояли в холле и разговаривали у открытой входной двери, когда я вышел из лифта. Не имею привычки подслушивать, поэтому сразу вошел к себе и закрыл дверь. То есть я не знаю подробностей, но, судя по всему, Лоле не терпелось, чтобы женщина ушла. И я слышал, как эта женщина называла ее Ларсом. Мне это сразу не понравилось. Лола хотела быть Лолой, она не была Ларсом. Так что мне кажется неправильным говорить о каком-то Ларсе.
Эрика взяла ладонь Оке, и тот похлопал Эрику по руке.
– Я становлюсь сентиментальным, – сказал он. – Но мне приятно снова поговорить о Лоле, и о ее девочке тоже. Никогда их не забывал. И мне не меньше, чем вам, хотелось бы знать, кто их убил, прежде чем я сойду со сцены. Или окончательно утрачу рассудок.
– Я ничего не могу вам обещать, – ответила Эрика, – но сделаю все возможное.
Она еще раз оглядела комнату – и на какой-то момент как будто почувствовала запах духов.
Хеннинг отставил чашку с чаем и посмотрел на монитор. Элизабет наконец уснула. Только когда прошел первый шок, она смогла дать слезам волю. Рыдала и билась в истерике, как будто у нее внутри бушевал разъяренный зверь. Что, вероятно, было не так далеко от истины.
Приступ разразился сразу после того, как Луиза ушла вместе с Вивиан, Уле и Сюзанной, и продолжался всю ночь. Ничто не могло ее утешить. Утром Хеннинг заставил ее принять золпидем – скорее ради себя, чем ради нее, поскольку больше не мог слышать ее воплей. Его собственное горе надежно заперто внутри, никто не слышит его голос.
На мониторе замигал курсор. Хеннинг сел за компьютер вовсе не потому, что надеялся что-нибудь написать. Просто это была знакомая, привычная мука. Он просидел так тысячи и тысячи часов. Носил свое отчаяние, как монах вериги, и с годами свыкся с этой болью, которой сейчас надеялся заглушить другую.
Но мигание курсора оставило Хеннинга равнодушным.