Утро подбросило лагерь шокирующей новостью: воины толпились возле королевской ставки, стремясь первыми увидеть исход сложившейся ситуации. Ветви деревьев залились человеческими телами — все зеваки сидели на перекосившихся ветвях, отдаляя радостную весть до последних верхушек леса. Каждый, кто оказался выше, мог рассказать другим о том, что видел и слышал глашатай — стоящий на помосте и читающий длину свитка....
Но как только отряд людоловов пришел, Самослав забыл разом всю науку, и вспомнил о ней, лишь когда его схватил пахнущий острым конским потом степняк, и бросил поперек седла.
— Батя! Мама! — плакал Самослав, но было уже поздно. Их деревню уже жгли, а выживших жителей вязали, согнав в кучу. Невдалеке истошно орала молодуха Деяна, на которой лежал один из обров и смешно дрыгал голым задом. Батя тоже так делал, Самослав это видел много раз, но мамка так не орала, просто дышала как-то глубоко и часто, а потом пекла лепешки в золе.
"Пяток стариков отвели в стороны, а к ним подошел главный, в нарядном плаще с оторочкой, в богатом поясе с серебряными бляхами, и в короткой кольчуге. Он осмотрел этих еще крепких людей, немного подумал и покачал головой. Не годятся, не вынесут долгого пути. Да и не стоят они почти ничего, только еду на них переводить. Двое воинов, что шли с ним рядом, понятливо кивнули головами и деловито тех стариков зарезали. Самославу стало так страшно, что он разревелся.
Воины обошли деревушку и вернулись к лагерю, таща немудреный скарб и припасы. Они обошли убитых, по-хозяйски вырезая стрелы из тел, и добивая раненых. Степняки оживленно переговаривались, хвастаясь добычей. В руках у них были шкурки белки и куницы, которые ходили повсеместно вместо денег. В деревне нашлось два железных топора, и воины довольно скалились, не ожидая такой удачи.
