Утро подбросило лагерь шокирующей новостью: воины толпились возле королевской ставки, стремясь первыми увидеть исход сложившейся ситуации. Ветви деревьев залились человеческими телами — все зеваки сидели на перекосившихся ветвях, отдаляя радостную весть до последних верхушек леса. Каждый, кто оказался выше, мог рассказать другим о том, что видел и слышал глашатай — стоящий на помосте и читающий длину свитка....
Они ночевали в поле, и каждую ночь в лагерь по отвесной дуге летели стрелы, пустячно раня нескольких воинов. Самым скверным было то, что они не встретили ни одного человека. Убогие хижины вендов, что встречались им на пути, были сожжены. Люди и скот ушли куда-то в лес, о чем недвусмысленно говорили следы, обрывающиеся на самой опушке. Баварцы, злые, уставшие, не знающие сна, тащились по диким местам, смотрели на пепелища и не понимали, что тут вообще происходит. Тактика «выжженной земли» им была незнакома, и ничего подобного они до сих пор не видели.
— Полное дерьмо, — сплюнул герцог, когда его армия все же переправилась на правый берег Инна в трех днях пути выше по его течению.
* * *— Людмила, ты должна уехать, — заявил Самослав, когда войско баваров показалось на той стороне реки. Он видел сегодня рослого германца в сверкающем на солнце шлеме, с длинной рыжей бородой, который смотрел на крепость, поставив ладонь козырьком над глазами.
— Нет, — коротко ответила жена, сцепив руки на округлившемся животе.
— Что? — изумился Само, который за все время супружеской жизни не слышал от нее ни единого слова против. У него была на редкость послушная жена. И голова у нее никогда не болела, что характерно… А тут такое. — Как это нет? Ты меня не услышала?
— Услышала, мой господин… Само…, - сбилась жена.
