Их дома больше нет, и бати нет, и братца Само тоже… И старой жизни, когда они сидели у каменки, слушая мамкины песни в ожидании лепешки, что пеклась в золе, тоже никогда больше не будет."
"Обры давно уже ушли, а они все лежали в густом подлеске, не шевелясь. Голых мальчишек стал пробирать вечерний холодок, и мамка, глядя на покрытые гусиной кожей тельца, прижала их к себе сильнее. Она аккуратно, стараясь не шевельнуть даже травинку, сняла с себя рубаху, и обернула мальчишек.
— Не шевелитесь, — шептала она. — Обры могли лазутчика оставить. Людоловы — народ коварный. До утра лежать будем.
— Мамка, я писать хочу, — прошептал Никша.
— Писай, какай, что хочешь делай, только замолчи, — еле слышно выдохнула мамка.
Так они пролежали до утра, стуча зубами от холода. Иногда они впадали в забытье, уткнувшись в теплую мамкину грудь, но настоящий сон не шел. А вот мамка и вовсе не сомкнула глаз, напряженно вглядываясь в жуткую безлунную темноту. Филин, заухавший на соседнем дереве, разбудил братьев. Мамка снова зажала им рты, а потом приложила палец к губам.
— Ни звука! — прошептала она.
Мальчишки понятливо моргнули глазами, и прижались к ней покрепче. Утренняя прохлада пробирала щуплые тела до костей, но встающее солнышко уже сушило выпавшую росу, освещая своими первыми лучами пепелище хорутанской деревни. Мамка аккуратно встала, острым взглядом пытаясь прорезать все вокруг, и ушла куда-то в сторону, через лес. Она не пошла в их деревушку.
— Лежите молча, пока не приду за вами. Ратко, присмотри за братом!
Ратко кивнул, и обнял чуть слышно хныкающего малыша. Они должны лежать без звука. Так, как учил батя. Он правильно их учил, потому они еще на воле, а не в аварском плену. Мамка пришла нескоро, а испуганным мальчишкам и вовсе показалось, что они ждали ее целую вечность. Но пока ее не было, они не посмели встать или заговорить. Они хорошо усвоили эту науку.
— Вставайте, — сказала мамка обычным голосом. — Обры ушли. И нам уходить нужно. Тут больше делать нечего, тут теперь Морана правит.
— А батя? — робко спросил Ратко.
— Я схоронила его, — с трудом сдерживая слезы, сказала мамка. — Пойдемте. Я нам собрала кое-что в дорогу.
Она смогла собрать не так уж и много, и главным сокровищем была та самая рыбина, которой побрезговал обрин. Мамка подобрала ее, обмыла в речушке, и порезала тонким ножиком, что носила на поясе для домашних надобностей. Душный запах тухлятины никого не смутил, и половину они прикончили тут же, оставив кусок на вечер. А еще мамка нашла немного зерна, десяток плодов репы и целый горшок. Все это она кое-как свалила на волокуши, сделанные из двух жердей и обрывков конопляной веревки, что осталась после ухода авар. Идти далеко, ведь мамка обошла соседние веси. Их тоже все разорили.