В темном баре Амстердама в полночь, где только музыка громче шепота, девочка по имени Аленка двигается с выверенным ритмом. Словно звёзды на ночной небе, её тело мерцает под несуществующими биатлонными мелодиями. Каждое движение — это вызов и самообладание в противостоянии с алкогольным опьянением вокруг....
— Это частный аэропорт, — подаю я голос и тут же слышу шипение:
— А у тебя есть документы, чтобы поехать в обычный?
— Нет…
— Тогда просто закрой рот. Когда ты его открываешь, мне хочется заткнуть его членом.
— Ты мне почти в любви признался, — смеюсь я, чем злю его еще больше. Так что из машины он меня почти выволакивает и под руку, как заключенную, ведет в стеклянное здание аэропорта.
Там сразу в кафетерий.
— Кофе с виски. И сэндвич с ветчиной. Тебе что? — поворачивается Никита ко мне, пока я рассматриваю витрину.
— Можно все? — спрашиваю, на что кассирша открывает рот, а Никита только язвит:
— После работы аппетит просыпается?
— Нет, просто хочу стать толстой и некрасивой, чтобы тебя больше не возбуждать. Так можно мне поесть? Мне же нужны силы, чтобы удовлетворять своего любимого клиента, — веду рукой по его напряженной груди. Он тут же сжимает запястье пальцами. И не отпускает. И мне кажется, что больше никогда не отпустит.
И почему мне хочется, чтобы не отпускал.
— Мы вон за тем столиком будем, — платит Никита той же картой, с которой недавно снимал деньги. И мне даже интересно, заработал он сам хоть фунт? — Принесите все, что на витрине.
Мы пьем кофе, едим и почти не сводим друг с друга глаз. Как два соперника перед боем. Обстановка столь напряженная, что будь мы не в зале ожидания, а в спальне, сомневаюсь, что я осталась бы в положении стоя. Но несмотря на это.
— Ты спас меня…Спасибо, — говорю я, проглатывая кусок круассана после того, как умяла два пончика и три сэндвича.
— Заебись… Было, кого спасать? — шипит он, потому что кассирша продолжает на нас поглядывать. — Живешь в дыре. Без документов. Сосешь, как будто годы тренировалась. Ты хоть пыталась жить нормально? Ты хотя бы боролась за себя?
Есть желание заплакать, буквально зарыдать, но я не доставлю ему такого удовольствия.
Пусть утрется, я не собираюсь оправдываться. Ни тем более что-то рассказывать.
Демонстративно выпиваю остатки кофе и забавляюсь тем, как его трясет.
— Ну и что ты молчишь…
— Моя задача сосать, а не развлекать клиента разговорами…
Он резко поднимается, так что стул его падает, но нашу ссору прерывает звонок, и он спрашивает меня по-русски.
