В темном баре Амстердама в полночь, где только музыка громче шепота, девочка по имени Аленка двигается с выверенным ритмом. Словно звёзды на ночной небе, её тело мерцает под несуществующими биатлонными мелодиями. Каждое движение — это вызов и самообладание в противостоянии с алкогольным опьянением вокруг....
Кажется, проведи я пальчиком по его щеке, и он сорвется как голодный пес на кусок свежего мяса…
Хочу его обойти, подразнить обтягивающей тканью платья, но рука впивается мне в горло. Мать вашу… По телу словно пускают ток, и вот губы уже так близко, словно магнитом манят меня прикоснуться.
— Еще никто не смел надо мной смеяться…
— Еще никто не смел надо мной смеяться… — передразниваю я и сама тянусь к его губам. Облизываю свои и жду, когда хороший мальчик протянет свои шаловливые ручки к плохой девочке.
Но надо отдать должное.
Глава 18
Боже… Это будет очень весело. Мне можно все, а ему ничего. Я могу раздеться до гола, пройтись у него перед носом, а ему даже прикоснуться будет нельзя.
Никита поднимается медленно, расстегивая запахнутый пиджак, почти до второго этажа. А я любуюсь его упругим задом, думая только о том, что делаю это впервые. Но вдруг замечаю, что мышцы перестали сокращаться, а объект насмешки тормозит, опускает руки в карман и поворачивает голову, осматривая меня с ног до головы.
Так уж дорога ему машина?
Он разворачивается полностью и словно всадник апокалипсиса срывается вниз, а я невольно пячусь. Черт… Разворачиваюсь и бегу на кухню.
— Иди сюда! — он настигает меня у стола, на который влетаю, скольжу по поверхности. Но он успевает схватить платье, и тонкая ткань с треском рвется.
По ягодице хлещет струя воздуха, и я падаю на пол, успеваю подняться и продолжаю бежать.
И снова мне хорошо… Весело. Никогда я не убегала, при этом чувствуя себя в абсолютной безопасности. Ну что он мне сделает? Трахнет?
— Открой дверь!
— Уверен? — смеюсь я. — Я ведь почти голая, боюсь, ты слишком перевозбужден и опасен.
— Я могу выломать…
— Выломай, иди ко мне, трахни меня, — изображаю сирену из службы «секс по телефону».
— Дрянь. Мать про запрет отца сказала?
— О, да. Мне так жаль тебя… — смеюсь, даже не пытаюсь притворяться. Дверь тут же сотрясается от нового удара. — Так что же тебе важнее, Никита? Моя влажная… Узкая… Готовая только для тебя дырочка или права?
За дверью почти вой и новый удар, а я смотрю на порванную ткань в зеркало и вздыхаю.
