Она продолжила меня гладить, а я растворился в ее тепле и дожде, спрятавшем нас от остального мира, гадая – как Уинтер все-таки умудрилась проникнуть в мою голову и в…
– Тебе нужно спрятаться на время? – поинтересовалась девушка с утешающими нотками в голосе.
Я кивнул.
– Да.
Столь долго, сколько смогу.
Мы поцеловались, сначала нежно, но мое тело пробудилось, потому что она, желая чувствовать все, сунула руки под мою одежду.
Когда мы разделись и я вошел в нее, вне всяких сомнений я понял: таким бы я был, если бы не стал собой. Если бы в юности, живя в том доме, не научился справляться с болью самыми ужасными способами, если бы не отрицал ответственность за то, в какого человека превратился.
Я бы ходил в школу, играл в баскетбол, смеялся с друзьями, а по ночам пробирался тайком в комнату своей милой девушки, чтобы заняться с ней любовью, опьяненный лишь одной потребностью – быть хорошим. Я не стал бы настолько ненормальным, и ничего другого мне не требовалось бы для счастья.
Уинтер могла остаться со мной навсегда, если бы я не солгал.
Спустя несколько часов мы с ней лежали в постели. Дождь сменился легкой моросью. Уинтер положила голову на мою грудь и водила ладонями по телу, запоминая каждую линию мышц и сухожилий.
– Твои шрамы… – произнесла она едва слышно. – На голове, под руками, в паху. В местах, которые окружающим не видны."
"Обнимая девушку, я поглаживал ее руку большим пальцем и уже понял, на что она намекала. Я перестал резать себя в пятнадцать лет. В ночь, когда мать сбежала.
Однако шрамы – это на всю жизнь. Хорошо, что мне хватило ума выбирать части тела, всегда скрытые одеждой.
– В Монреале у меня была одноклассница с похожими шрамами, – продолжила Уинтер, – только она даже не пыталась их прятать. Они были повсюду. Ей пришлось уйти из школы и лечь в больницу.
По-прежнему лаская ее, я дышал ровно и спокойно.
– Где ты был два года?
– Не в больнице.
Я знал, какие у нее возникли подозрения, но все было гораздо сложнее, чем Уинтер себе представляла. Не всем нужна помощь, чтобы перестать заниматься самовредительством. Некоторые из нас просто меняли один защитный механизм на другой.
Она не встречалась со мной два года, потому что Дэймон старался держаться подальше. А потом уехал в колледж.
– Очень давно кое-кто подсказал мне, что одна боль унимает другую, – пояснил я. – Поэтому я с детства резал, колол, царапал, жег себя, лишь бы не чувствовать остальной боли. И позже осознал – обижать других людей даже приятней.
– Но не меня? – Тон Уинтер прозвучал игриво.
Если бы она только знала. Это не шутка.
Я все равно ухмыльнулся.
– Определенный ущерб я тебе нанес.
Девушка просто пока была не в курсе какой.
– Не заставляй меня отвечать на вопросы, – сказал я. – Тебе не понравятся ответы.