В Грузинской ССР летом 1988 года в тепле и жаре комнаты, заполненной табачным дымом, курсант чувствует себя как наедине с прошлым. Город за окном замирает в непривычной для него спокойствии, но внутри помещения — жизнь идет своим чередом.
— Вы уронили, — сказал я протягивая сверток.
На ощупь он был тугой. Интересно, что в нем?
Она, однако, протянутое не взяла, будто это была вовсе не её вещь, будто хотела оставить эту посылочку мне. Ну уж нет, скорее всего, там какой-нибудь торф для цветочков или куриный помет для… Даже думать не хочу.
— Москва… — пробормотала она, словно пробуя слово на вкус.
— Что?
— Ты из Москвы… В командировке?
Я не удивился её проницательности. В таких городках все друг друга знают, а определить по мне москвича не так уж сложно: костюмчик из ГУМа, штиблеты по моде, стрижка далеко не сельская.
Не пойму, чего ей надо, но чем-то она меня зацепила, и я к ней тоже присмотрелся. Было в ней что-то… Вроде, обычная бабка с виду, может, царя видала, наверняка пережила войны, коллективизацию…
А всё равно будто что-то не так.
— Может, и в командировке, — пожал я плечами. — А вы кто будете?
— Марфа Петровна я… Меня тут все знают.
— Вот как.
— Хошь, погадаю?
Я прищурился.
— Так вы гадалка?
Старуха фыркнула и сплюнула себе под ноги.
— Тьфу ты, гадалки — у цыган в таборе, шарлатанки! А я — провидица.
— Спасибо, но как-нибудь в другой раз, — сказал я, собираясь её обойти.
Но я не решался далеко отойти, потому что всё ещё не всучил ей обратно свёрток, а бабка шагнула вперёд и перегородила мне путь, да палку свою выставила, будто копьё. Стоит, улыбается. Но не тепло, не по-доброму. Эта улыбка была странная — древняя, знающая.
— Я знала, что ты приедешь.
— Да ну? — скептически хмыкнул я.
Ну-ну. Обычный приём деревенских шарлатанок: сказать что-то расплывчатое, чтобы посеять сомнение, а дальше уже зацепить человека. Ну и ладно, пусть меня раскручивает, меньше сил на наивных горожан останется.
— Ну и? — спросил я, стараясь не выдать раздражения.
— Уезжай.
Я усмехнулся.
— Почему это?
— Ты не первый, кто сюда приезжал.
Я прищурился.
— И что?
Старуха качнула головой, словно вздрагивая.
— Больше их никто не видел.
Я уже куда более внимательно посмотрел на неё.
— О ком вы?
Она чуть подалась вперёд, будто собиралась сказать что-то важное, но лишь выдохнула:
— Уезжай, Петров. Чёрное озеро тебя убьёт.
Я не успел спросить, откуда она знает мою фамилию.
Ничего не успел. Потому что вдруг она рассмеялась.
Но не глухо, не хрипло, как дряхлые старухи, а странно, глубоко, будто эхо плеснулось в пустом колодце.
Я даже чуть вздрогнул.
