В Грузинской ССР летом 1988 года в тепле и жаре комнаты, заполненной табачным дымом, курсант чувствует себя как наедине с прошлым. Город за окном замирает в непривычной для него спокойствии, но внутри помещения — жизнь идет своим чередом.
И этот ПС-63, — Гриша иронично хмыкнул, — он считал не веществом, а откровением. Посланием свыше. Средством очищения.
Я молчал. Понял, как смотрят на мир те, кто верит, будто им можно больше, чем другим.
— Через кровь мы очищали мир, говорил отец. Он говорил, убивать — не грех. Грех — не исполнить свою роль.
— А зачем было вырезать сердца?
— А сердце… сердце — это сосуд души. Он считал, что, забрав его, мы как бы… сохраняем то, что главное. А для меня сердце — как трофей забрать с охоты. Клык у зверя или рога у сохатого.
Он опустил взгляд, как будто только сейчас осознал, что сказал. Но в глазах не было раскаяния. Только смертельная усталость.
— А после… вы прятали трупы в озере, — задумчиво проговорил я.
Гриша снова закашлялся, морщась, но продолжал:
— Мы бросали тела в озеро. Он говорил — вода поглотит вину. Очистит. А когда вода чернела, как нефть, он только улыбался.
Я всё смотрел на него. Передо мной не было того безобидного и жалкого дурачка. Передо мной был хищник. Раненный, но не сломленный и по-прежнему опасный.
— А начальник милиции? Виктор Игнатьевич ведь знал о ваших кровавых делишках…
— Вся эта история… всё это… — Гриша снова открыл глаза.
— Бобырев мертв, — ответил я. — И все же… Если ты не верил в россказни отца, в его идеи, разве обязательно было убивать? Зачем?
Он замолчал, а потом пробормотал:
— Я же сказал, ты не поймёшь.
— А за что же ты убил свою семью? — спросил я. — Они же были с тобой до самого конца. Помогали. Прикрывали. Ради тебя всё.
Мне не жалко было Лазовских, но я должен был понять логику кровавого убийцы. Если она есть у него.
