В Грузинской ССР летом 1988 года в тепле и жаре комнаты, заполненной табачным дымом, курсант чувствует себя как наедине с прошлым. Город за окном замирает в непривычной для него спокойствии, но внутри помещения — жизнь идет своим чередом.
Гриша не отвёл взгляд:
— Когда хищника загоняют в угол, он делает всё, чтобы выжить. Они стали обузой.
— Почему?
Вчетвером не спрячешься. Не уедешь. Не растворишься. Один бы я затерялся… потом ушёл бы. А так — привлекаем внимание. Я просил их отпустить меня… просто отпустить… И они могли бы. Но…
Он опустил голову, сглотнул, будто совесть таки пробила его, а потом продолжил:
— Отец не захотел. Сказал, что не даст мне дозу. Они хотели этим меня удержать. Хотели всегда знать, где я и что делаю. Они уже боялись, что я уйду.
Его рука медленно потянулась к нагрудному карману. Я насторожился, всматриваясь в окровавленную рубаху. Нет, оружия там не спрячешь, но все равно надо быть начеку. Я снова чуть приподнял пистолет.
Гриша достал из кармана тусклую стеклянную ампулу, с треснутыми стенками. Покосился на меня и спешно раздавил её в ладони. Жидкость потекла меж пальцев. Он жадно смазал ими раны, хоть и морщился от боли, но терпел и не издал ни звука, стиснув челюсти.
Жидкость зашипела, как на горячей сковородке. Мгновение — и мне показалось, что кожа Лазовского, в ранах, ссадинах и пыли, начала срастаться, как в какой-нибудь фантастике.
«Показалось», — повторил я про себя. «Этого не может быть. Не должно быть».
— Ты надеешься воскреснуть? — хмыкнул я, не показывая тревоги.
Гриша посмотрел на меня с перекошенным лицом:
— Я хочу тебя убить… — прохрипел он. — И вырезать ещё одно сердце.
Он улыбнулся — и в этом оскале была бешеная, остервенелая воля к последнему прыжку.
Я медленно навёл на него ствол, а Лазовский еле слышно пробормотал:
— Твоё… хороший трофей. Лучший…
Лицо его снова неуловимо менялось, будто кто-то лепил его прямо сейчас.
— Не выйдет. Сердце моё останется со мной, — ухмыльнулся я, — а ты идёшь… на хер… в ад.
— Бах!
Я выстрелил, не дрогнув. Будто каждый день казнил упырей."
"Пуля ударила точно в лоб, прямо между бровей. Гриша на мгновение замер — но никакой «Гранит» не мог помочь ему стать бессмертным. Улыбка, та самая, звериная — осталась на его лице.
— Сдохни, чудовище, — выдохнул я, опуская руку с пистолетом.
Убрал пустое оружие в кобуру, не сводя взгляда с Гриши. Ждал. Я всё-таки, против собственного разума, ждал, что он шевельнётся, дёрнется, снова встанет, как тогда — с простреленной грудью. Но нет. Он был мёртв. Мертвее не бывает.
