В Грузинской ССР летом 1988 года в тепле и жаре комнаты, заполненной табачным дымом, курсант чувствует себя как наедине с прошлым. Город за окном замирает в непривычной для него спокойствии, но внутри помещения — жизнь идет своим чередом.
Закон суров, и такова наша работа.
Шеф сидел за столом, поглаживая красную от жары переносицу, и участливо разглядывал нас. В его взгляде читалось что-то очень нехорошее. Я уже знал этот взгляд — он означал, что отдых опять откладывается.
— Ну что, товарищи? — тяжело вздохнув, произнёс Никита Егорович. — Поздравляю нас с тем, что сидим мы тут по уши в бумажках. И самое обидное — не в тех, которые можно обменять на рубли, как у них здесь в республике принято, а в тех, что надо подписывать, сшивать да отправлять в Москву.
Горохов пытался поддеть шуткой местные порядки и нравы, но в голосе его слышалась усталость. Его кристальная честность сильно настрадалась за время этой командировки. Грузия в конце восьмидесятых была настоящим рассадником коррупции, и мы в этом убедились на собственной шкуре — и, правду сказать, Горохову откровенно тяжело было видеть масштаб картины и находить тому всё новые свидетельства. Теневая экономика здесь не просто процветала — она разрослась, как сорняк, заполнив собой каждую щель.
Милиция? КГБ? Они не боролись с преступностью, они с ней дружили.
Мы, конечно, навели шороху. Где-то напугали, где-то прижали, кого-то даже упрятали за решётку.
