В Грузинской ССР летом 1988 года в тепле и жаре комнаты, заполненной табачным дымом, курсант чувствует себя как наедине с прошлым. Город за окном замирает в непривычной для него спокойствии, но внутри помещения — жизнь идет своим чередом.
Но сейчас особняк обветрен и придавлен временем, живет несбывшимися мечтами о реставрации. Такую махину отремонтировать — нужна куча денег. Вряд ли это по карману семье Лазовских.
— Откуда в Нижнем Лесовске такая барская постройка? — когда машина подъезжала к дому, поинтересовался я будто из любопытства, почти как турист.
На самом деле для меня сейчас важна каждая деталь.
— До революции жил здесь промышленник. Поговаривали, что он занимался контрреволюционной деятельностью. Советская власть дом культурной и исторической ценностью не признала — жилище врага народа не может охраняться государством.
— Повезло… — повторил я, присматриваясь к теням у боковых стен. — За привилегии и заслуги выделили жилплощадь с таким размахом?
— Какие уж тут привилегии, Андрей Григорьевич, — пожал плечами Лазовский. — Я — работник на фабрике, на «Красной нити». А супруга моя — воспитатель в детском доме.
— Вы не похожи на обычного труженика, скорее, на руководителя, — хитро заметил я.
— Ну, да… ИТР-вец, главный технолог.
— Наверняка и достижения трудовые имеются? Ветерана труда получили?
Тот в ответ лишь кивнул. А я подумал, что и звание победителя соцсоревнований в его копилке наверняка имеется. Всё-таки статус, вот и дом такой дали. Ну еще и вспомнил разговор на турбазе, что семья Лазовских в городе уважаемая. Вот только Леонтий Прохорович — всё-таки не академик и не великий писатель, чтобы такие площади получать от государства.
Собеседник, видимо, уловил мой немой вопрос и пояснил:
— Да вы не думайте, мы люди простые. А дом? Ну просто никто больше не захотел в него заселяться.
— Вот как? Почему же?
— Озеро рядом, лес с плохой репутацией… Боязливый у нас народ. И потом — история с прошлым владельцем. После того, как вся его семья погибла в аварии, он сам… — Лазовский провёл пальцами по своему горлу и чуть вверх. — Повесился на балке в подвале.
— А вы, значит, не верите во всё это?"
"— А во что тут верить? Люди умирают, Андрей Григорьевич, всегда так было: от болезни, от войны, от старости и ран. Смерть — это не мистика, это жизнь. А дом добрый нам достался. Правда, топить приходится много зимой, в холодное время мы часть комнат вообще закрываем, нам на четверых хватает и трети от его площади.
— У вас, значит, есть еще дети?
— Тоже сын… Игорь.
