– Команда собрала. А то, как тебя выпускать на люди? Выглядишь, как Робинзон Крузо.
С некоторой грустью распрощался Самуил со своими, еще советскими обносками – брезентовыми шортами и футболкой с вылинявшими до неразличимости олимпийскими кольцами. В них он так много прошел, побывал на краю жизни и смерти. Была даже мысль сохранить обноски на память – но лишний груз наверняка стал бы помехой в пути. Оставил только ремень со стертой армейской пряжкой. То, что Самуил вычитывал из газет о бывшем СССР, продираясь сквозь малопонятную журналистскую лексику, не радовало. Судя по всему, на родине начался апокалипсический раздрай и упадок. Если и ждала его дома новая жизнь, то легкости от нее ждать не приходилось.
Мысли о Рафаиле понемногу отдалялись.
«В церковь, что ли, сходить? Свечку поставить, помолиться? – подумал Самуил, до сих пор не проявлявший никакой религиозности». Но вслед за этим он понял, что не знает – жив Рафаил или погиб. А, значит, не знает, и как за него молиться – как за живого или как за мертвого. Да и Рафаил не стал бы за него молиться, ему бы это даже в голову не пришло!
Через две недели довольно однообразного плавания они приблизились к берегам Бельгии. Высадка на европейский континент прошла примерно так же, как отправка из Африки. Ночью в нейтральных водах Северного моря они перегрузили бивни и оружие на катер, в отличие от африканского – новейшей модели, только что со стапелей. Рон помахал на прощание рубке, в которой, как нарисованный, чернел силуэт капитана. Катер беспрепятственно пронизал темные и холодные территориальные воды, почти бесшумно, вошел в русло Шельды, и двинулся в сторону городских огней, освещенных трасс, чистых тротуаров и уютных многоэтажных домов.
Рон и Луис мгновенно посерьезнели, замкнулись, на их лицах проступило выражение сосредоточенной готовности к чему-то важному. Сбыт товара – дело ответственное, догадался Самуил.
Они высадились в каменистой бухте, оборудованной деревянной пристанью. Массивные свертки переместились в мощный пикап, за рулем которого сидел кубинец, перекрашенный в блондина. Самуил то и дело косился на эти крашенные волосы – казалось, чернокожий блондин стал для него проводником в тот мир, который до сих пор оставался запретным – тот самый мир кровожадного капитала и всеобщей вседозволенности, о которой ему дули в уши агитаторы разных мастей в вузе, в армии, в геологоразведке.
