В Лазоревом Грехе ты окажешься в мире, где красота становится оружием, а обычные девушки могут оказаться более опасными, чем ожидалось. Ты работаешь консультантом по противоестественному расследованию — и не веришь своим собственным глазам на первое столкновение с реальностью....
Ее не волнуешь ни ты, ни я, ни вообще кто бы то ни было."
"— Мать спит очень давно, Анита. Когда сон кончится, она может выйти из Совета, чтобы уйти от дел.
Я рассмеялась, и не радостно.
— Уйти от дел! Вампиры на покой не уходят. Они умирают, но никогда не уходят от дел.
Не то чтобы что-то отразилось у нее на лице — скорее в неподвижности плеч, в движении руки. Не знаю, что дало мне возможность это увидеть — сила Ашера или еще что-нибудь. Но я увидела, и мне пришла в голову чудесная, пугающая догадка.
— Ты хочешь ее убить.
С совершенно непроницаемым лицом она ответила:
— Не говори абсурда. Никто не нападает на Милосердную Мать.
— Ага, я знаю, и для того есть очень веская причина. Она тебя убьет на фиг, Белль. Подомнет, как каток, и раздавит, ничего не оставив от тебя.
Она попыталась, но не смогла скрыть надменности. Наверное, если ты живешь дольше, чем Христос мертв, то нельзя не нажить себе надменности.
— Если ты объявишь кому-либо войну, Белль, то, поскольку я Sardre de Sang в своих правах, ни я, ни мои люди не придут на твой зов.
— Помощи от вас, мои ma petite catamites? Я найду других мужчин для выполнения ваших функций. — Она развернулась, зашелестев юбками Мюзетт. — Идемте, мои крошки, отряхнем от ног своих прах этой провинциальной дыры.
— Одну секунду, госпожа моя. — Это был голос Валентины. Она присела в очень низком реверансе, шелестя накрахмаленным платьем.
— И что же, крошка?
Валентина осталась склоненной в реверансе, будто могла держать эту позу вечно.
— Мы просим твоего соизволения остаться и загладить нашу вину перед оборотнями.
— Non, — ответила Белль.
Валентина подняла глаза на нее:
— Они подверглись насилию, как я когда-то, и я разбередила их раны. Я молю о разрешении остаться и залечить их.
— Бартоломе! — позвала Белль.
Бартоломе вышел вперед и упал на колено, склонив голову.
— Да, госпожа.
— Таково твое желание?
— Non, госпожа, но честь требует от меня загладить свою вину. — Он поднял глаза, и что-то мелькнуло на его лице от того мальчишки, которым он был когда-то. — Они выросли взрослыми, но шрамы, оставшиеся у детей, глубоки. Мы с Валентиной сделали их глубже. Об этом сожалею я, а ты, госпожа, более других знаешь, что сожалею я не о многом.
Я ожидала, что Белль скажет: нет, собирайтесь и уходим.
