В свете храма, олов переполняло воздух, осенний полет голубей создавал непреодолимое напряжение. Через полчаса начиналась церемония вручения архиепископского жезла за автокефалию. Лимузины черных машин с приближением устраивали пробуксовку, а мальчики-архипастыри непринужденно разглядывали соборные купола....
И он зарыдал, как ребенок…
Тут картина резко оборвалась, возникла другая. Борис как будто заново родился, не поверив своим глазам, что находится в каком-то безопасном месте, далеко от моря, рядом не было преследователей. Лена, успокаивая его, уверяла, что все позади, что они спаслись. Она благодарила его за хитрость, целовала ему руки. Борису было стыдно, потому что он точно знал, что струсил.
Она сказала, что больше не верит в свою утопию и будет слушаться только его. Бориса не покидала тревога, он был не в своей тарелке, не понимая, что происходит.
Он остолбенел от ужаса, заметив, как Елена покрывается пигментными пятнами, как стали проваливаться ее глаза, втягиваться щеки… Ее губы затянулись вовнутрь, изо рта высунулся длинный и тонкий, как у ящера, язык.
От этого зрелища Борис стал беспомощно кричать, он ревел навзрыд, когда язык облизывал его лицо, оставляя на нем мелкую слизь. Вдруг язык, как плетка, откинулся назад, чтобы вонзиться хлестким ударом и вспороть ему живот. Болевого шока он не испытал, но душа покидала его…
Борис снова проснулся в тот момент, когда его уже убили. Он задыхался. Но стало чуть легче оттого, что его снова убили всего лишь во сне.
Он приподнял чугунную голову с подушки, нехотя потряс ею, затем, принюхавшись к запаху изо рта, подумал, что надо или срочно закупорить его кляпом или немедленно почистить зубы… Ход его мыслей перебил телефонный звонок.
* * *Проезжая мимо «Дома с химерами»[8], Борис неосознанно вспомнил беспокойную ночь.
