Любовь и зима в этой книге - это две стихии, которые тесно переплетаются. Надя наслаждается ярким солнцем и морозным воздухом, подобравшимся к городу. В такой необычной атмосфере её сердце раскрывается словно лед в лучах солнца, открывая новые грани чувств и отношений.
***Полуянов стремительно, в несколько прыжков, пересек заснеженный двор. Помимо расчищенного въезда в гараж, на остальной территории снег оказался кое-где по колено, а кое-где – даже выше. В сугробах Дима оставил глубокие явственные следы. В его короткие сапоги набился снег.
Журналист очутился у железных ворот гаража. Ворота наглухо закрыты, никакой калитки рядом не видно. Что, в этот дом нет входа! Только въезд? Быть такого не может! Должен быть хотя бы черный ход.
Прячась в тени дома, незваный гость завернул за угол.
Вероятно, Надежде в какой-то момент удалось вырваться. Она ухитрилась устроить бунт на корабле?.. Но, судя по оборвавшемуся на полуслове крику, мятеж подавлен. А с бунтовщиками разговор обычно бывает коротким…
За углом дома снова начались глубокие сугробы. Дима запрыгал по ним, пытаясь выйти к тыльной стороне особняка. Вот он уже достиг угла. Выглянул.
Да, сзади есть черный ход: высокое крыльцо, наполовину заметенное снегом.
И вдруг – на заднем дворе вспыхнул яркий свет. Он слепил. Он отражался в кристалликах снега. И громкий мужской голос откуда-то с высоты второго этажа прокричал:
– Стоять!
Дима замер.
Сверху прозвучала новая команда:
– Руки в гору! Не двигаться!
Полуянов не послушался. Он отпрыгнул в обратную сторону – к углу дома.
Раздался выстрел. Судя по звуку, из охотничьего ружья. Пуля взрыла снег в двух шагах от журналиста.
Кто услышит этот выстрел на опушке леса, кто насторожится? Здесь такое безлюдье, что можно палить даже из пушки.
Дима остановился по колено в сугробе.
– Руки вверх, я сказал!
Полуянов поднял руки и одновременно вскинул глаза. Из распахнутого окна второго этажа высовывалось дуло. За ним маячило бледное пятно лица.
Дима хоть и стоял с поднятыми руками, однако его грела тяжесть пистолета во внутреннем кармане куртки. А глубокий и звучный голос сверху предупредил:
– Будешь выеживаться, Полуянов, – первой схлопочет пулю твоя девчонка.
Журналист кивнул. Он чувствовал себя кем-то вроде заключенного, застигнутого при попытке к бегству. Глаза слепил прожектор, он на мушке, а откуда-то сверху, с вышки, доносятся команды.
– А теперь медленно иди к крыльцу. Тихо, спокойно, чтобы я все время видел твои руки…
Дима послушно выполняет команды. Снова – по колено в снегу – прибредает к крыльцу.
– Поднимайся на него.
