Легенды Невского проспекта танцуют с самыми хрустальными и роскошными ветрами. Здесь, где каждый камень может рассказать историю, шпигельная романтика переплетается с скрытыми под землей секретами. Проспект становится своего рода временным отражением всей истории города — будь то элегантность бывших господ или глубокий внутренний мир проституток....
Иди ко мне…
Но он отодвигается слегка, выпивает рюмку, закуривает и произносит:
— А вот что бы ты сказала, если б оказалось, что я в чем-нибудь виноват?
— Кто ж ни в чем вовсе не виноват. Наверно, простила бы как-нибудь…
Он настаивает:
— Нет, Маш, а если что-то серьезное? Если б я, скажем, преступление совершил?
Она уже в сон обрубается, вот пытает, завел шарманку…"
"— Ой, ну какой ты преступник… Давай поспим…
— Нет, а если серьезное? Ну, скажем… человека убил.
Нет — вы понимаете вот это движение русской, Достоевской пресловутой души?
— Да куда ж тебе, — жалеет его, — человека.
То-есть не принимают всерьез, подвергают сомнению способность его души к крупным поступкам! пусть к злодеянию, но…
— А если? — толкает ее, не отстает.
— А если — так смотря кого, есть такие, что я бы сама убила. — И норовит заснуть.
— Что, — спрашивает, — и простила бы?
Гладит она его по щеке, прижимается теплым телом: ну конечно простила бы, куда ж она денется. Все хорошо, спи, милый…
Но он ее пихает локтем для бодрствования, и говорит:
— А ведь я, Маша, правда человека убил.
Сколько можно валять дурака, убил так убил, а теперь пора спать, через час детей поднимать в школу.
— Не веришь мне?
— Всему я верю, не мучь ты меня!
Она ж его любит! верит ему! ждет, детей воспитывает! не может он от нее такое в душе таить, обманывать ее!..
— А дело так было, — говорит он.
И рассказывает ей всю историю.
И закончив, гасит последнюю сигарету, вздыхает со скорбью и гигантским облегчением и вытягивается в постели, чтоб теперь спокойно заснуть.
А жена смотрит на него; смотрит; и говорит:
— Вить, а Вить…
— Что?
— А ты бы сходил покаялся…
— Куда еще?..
— Ну куда… в милицию.
С него от этого предложения весь сон слетает:
— Ты… чо?
— Я ж вижу, ты мучишься… а так тебе легче будет…
— Ты что, — говорит, — всерьез? Посадят ведь.
— Если сам покаешься — тебе снисхождение сделают.
— Кто — милиция? они сделают.
— Обязаны. Закон такой есть — явка с повинной.
Юридические познания жены вгоняют его в дрожь.
— Ты что, — говорит, — хочешь одна с детьми остаться, что ли? Или надоел, другого завести успела? а меня, значит — побоку и в зону, благо и повод подвернулся? Ах ты сука!
Но у нее в глазах уже засветился кроткий свет христианского всепрощения, и она его материнским голосом наставляет:
— Ты не бойся.
