В темном доме, где только мерцали два светильника, новорожденный малыш лежал в безопасности среди родных теплых объятий. Затихший мир княжьего двора на смену дневного шума пришел тихий покой, окутанный легкой аурой надежды и любви.
И князь не отказывался: уверяя, что во всем разберется и поможет, он отправился в детинец, а довольные радегощцы разошлись по дворам проверять уже уложенные припасы и оружие.
– Что же ты, сокол мой, ни одного лешего не захватил? – негромко, чтобы не слышала дружина, спросил князь у воевода Порелюта. – И как теперь искать их будем: поди туда – не знаю куда?
– Так я с ними и не сталкивался вплотную, – пробормотал молодой воевода, отворачивая румяное от стыда и досады лицо. – Бились они в посаде, с посадскими.
– Вот подарок! – Князь хмыкнул. – А чародей у тебя есть, чтобы мертвых говорить заставил?
– Такого нет. Тетка Елага говорит, не берется она за подобные дела. Она у нас по травам больше…
– Ну, посмотрим. – Князь что-то вспомнил и оглянулся назад, где в дружинном ряду между Хродлейвом и Радоней шел Ледич.
Тела были сложены в холодном сарае у реки, где кто-то из местных рыбаков хранил свою долбленку. Держать чужих мертвецов в самом городе, конечно, было невозможно. На воеводском дворе князю показали только снятое с них оружие, пояса, три помятых шлема. Столпомир окинул снаряжение опытным взглядом: мечи были хорошие, один даже варяжской работы, очень дорогой. Шлемы и наборы поясов – славянские, и только на одном потертая серебряная пряжка изображала грозного варяжского дракона.
Оглянувшись, князь нашел взглядом Ледича и кивнул. Тот подошел сквозь раздавшуюся толпу.
– Не видал такого? – спросил Столпомир.
Зимобор смотрел молча. Шлемы и пряжки поясов двух других были сработаны не просто в Смоленске, а в кузницах княжьего двора. Даже при дрожащем свете факелов он узнавал хорошо ему знакомую руку Кутейника и Бокогрея.
Князь ждал ответа. Зимобор снял с пояса свой скрамасакс[52] и положил рядом с одним из смоленских.
