Анна проснулась, но еще долго не могла очнуться. Гул впереди и за окном пробуждал ее страхи: это был не поезд мужа, а предвестник чего-то невиданного и критического для всего их быта. Сердце рвались ужасами будущего, который мог перевернуть жизнь этой немецкой матери двоих детей в одно мгновение....
Бойцы сдерживали врага, сколько могли. Надо было дать возможность подальше уйти женщинам. И когда, раненный в грудь, упал Матвей Захарович, Павло потащил его в заросли папоротника, подальше от места боя. Там он стал укладывать на грудь сделанные на скорую руку тампоны из марли и ваты, а командир, захлебываясь кровью, сплевывая кровавую пену, шептал ему, хватая за лацкан старого пиджака:
– Это не УПА, не украинцы… Павло, ты скажи потом, что поляки это…
Павло, лежа рядом с командиром в папоротнике, смотрел, как по поляне прошли польские солдаты, как один из офицеров, судя по его форме, но без знаков различия, стал призывно махать рукой и звать кого-то.
– Тихо, командир, тихо, – прошептал Павло, еле шевеля губами. – Они скоро уйдут, и я вас вытащу… Только тихо… Это аковцы.
Через два часа, собрав оружие и своих убитых и раненых, поляки убрались из леса. Несколько солдат остались. Они обходили лагерь и бросали гранаты в пустые землянки. Павло с болью смотрел, как разлетаются бревенчатые крыши, как летит вверх дерн и земля, как горит все, что с таким упорством и любовью создавалось людьми в этом лесу. Это был их дом, а теперь его уничтожали те, за чью свободу шла воевать Красная армия, с чьей земли шла изгонять коричневую чуму нацизма.
Глава 5
Стрельба раздавалась справа и слева, но на удалении километра или чуть больше. Впереди в чистом поле дымилась воронка и чернело одинокое обугленное дерево. Признаков обустроенной передовой линии обороны не было. Ни окопов, ни огневых позиций позади первой линии. Слева небольшая балка уходила на запад, в сторону немецких позиций, если они там были.
