В темном лесу невидимые пути тянутся через облака, где лишь ночное дыхание создает легкий шепот. Маленький трактир за окном напоминает о мире за стенами: вой ворвался, оживленные голоса тут же затихли под леденящим гулом. В этот мир пришел чужак с печалью и цветами утренней росы на плечах....
Когда чужак вернется, мимо меня не пройдет, — она довольно хихикнула и покружилась по комнате, — а уж как соберу деньжат, куплю себе новое платье. В воскресенье ярмарка, пойдешь со мной?
Я лишь вздохнула. У меня тоже была мечта: купить красивую толстую книгу обо всех хворях, что есть на белом свете, и обо всех снадобьях, которыми можно их лечить. Иногда ее привозил на ярмарку старьевщик из соседней деревни — на нее еще старая Ульва засматривалась, хоть и неграмотная была. Старьевщик говаривал, что попала к нему книга от столичного лекаря, которого сожгли на костре за колдовство — перед смертью бедняга хотел сохранить ее как великую ценность, чтобы не сгорела вместе с ним.
Страсть как дорого стоила та книга, но я не теряла надежды и упорно копила на нее медяки. Воскресная ярмарка могла принести еще одну встречу с моей потаенной мечтой.
— Пойду, — кивнула в ответ, — но не за платьем. Картошки надо прикупить на зиму да зерна для кур…
— Фу, ты как старая бабка, Илва! — Мира смешно наморщила точеный вздернутый носик. — Картошка, куры! Ты посмотри на себя, глянь только на свои руки!
Смотреть было не на что — и без того ясно, что руки мозолистые и шершавые, загрубевшие от тяжелой работы. Не сравнить с руками Миры, белыми и холеными, не знавшими иного труда, кроме постельных утех.
— Мне пора, — вздохнула я и вновь натянула платок.
— Идем вместе, провожу тебя. Страсть как охота на чужака твоего поглазеть.
— Он не мой.
— И то правда — мой будет, — рассмеялась Мира.
Глиняный кувшин со свежим молоком дожидался меня на стойке у Ираха. Подхватив его, я распрощалась с подругой и вышла во двор.
— Эй, Илва! — услышала позади себя, едва дошла до калитки.
Не надо было оборачиваться, чтобы понять, кто зовет меня — конечно же, Хакон.
