– Ты не вправе говорить мне такие ужасные вещи, не вправе нарочно меня провоцировать, когда знаешь, что я и так на пределе. Как тебе не хватило разума подумать о себе, защититься, в особенности зная, что… – Продолжить Александр не смог.
– А что, именно ты, не кто-то другой не в состоянии понять, почему я окончательно сошла с ума? Окончательно вышла из себя?"
"Он тяжело дышал.
– Я действительно не понимаю, что с тобой не так. Ты мне заявляешь, чтобы я собирал вещи и убирался из нашего дома, уже зная, что у тебя будет ребенок?
– А почему тебя это удивляет? Ты что, сам не понимаешь, что происходит в нашем доме?
– Перестань вот так со мной говорить в нашей постели, Татьяна. Я уже выбросил белый флаг. Другого у меня нет.
– Мой белый флаг тоже поднят, Шура, – ответила она. – И знаешь, когда это случилось? Двадцать второго июня сорок первого года.
Они лежали. Он искал слова.
– Ты… переспала с тем мужчиной?
Татьяна свернулась плотнее, вжавшись лицом в подушку.
– Не хочу с тобой говорить, – произнесла она приглушенным голосом. – Я ужинала с ним в публичном месте. В отличие от тебя я никогда не забывалась. Поверить не могу, что тебе хватает бесстыдства спрашивать о нем.
Александр хотел спросить что-то еще, но остановился. Татьяна знала, есть некоторые вещи, на которые у ее мужа-воина нет сил, и это была одна из них. Были вещи, о которых Александр не мог бы спросить. Но будь она проклята, если позволит ему это сделать. Проклята. На этот раз она не собиралась помогать ему ни единым словом.
Ей и самой хотелось спросить его о Кармен, но она слишком боялась. Она понимала, что он может солгать, чтобы спасти их – в особенности теперь. Он мог посмотреть ей в глаза и бархатным голосом, с бархатным взглядом солгать, и она никогда не узнала бы правды, и никогда бы не поняла, и так и жила бы до конца жизни с этой ложью и предательством, и так бы и не узнала, чего стоит слово Александра.
Она не могла не спросить.
Но она не могла спросить.
Татьяна чувствовала, как он медленно придвигается к ней. Ощутила его теплое страдальческое дыхание, когда он прижался лицом к ее шее, к тому, что осталось от ее волос.
– Таня, я не спал с ней, – прошептал он. – Прошу, поверь мне.
Ложь? Правда?
– Повернись ко мне…
– Я твоя единственная жена, – сказала она, не поворачиваясь.
– Прошу, повернись ко мне, моя единственная жена.
– И, кроме этого… все, что ты делаешь, хорошо для меня, – сказала Татьяна и заплакала. – Наш сын – это хорошо. Все, что ты делаешь, хорошо для меня. Я люблю землю, по которой ты ходишь каждый день. Александр, – шептала она, – так было с самого начала. Так что если ты поднимаешь на меня голос или руку, я склоняю голову и принимаю это. И если я нужна тебе, в каком угодно смысле, в любое время – я отдаю тебе свое тело и принимаю тебя.