Ничего не было слышно, кроме ее тихих рыданий да пугающего стона, что вырывался из его горла.
– О боже… – выдохнул он наконец, прижимаясь к стене, как раненое животное. – И когда ты собиралась сказать мне это? Боже, пожалуйста, только не говори…
– В среду с блинчиками, – прошептала Татьяна. – Когда ты отправился трахаться с другой женщиной.
Александр застонал, как будто с него сдирали кожу. Отвернулся к стене. Все его тело содрогалось.
Время текло, Александр молчал, опустив голову.
И Татьяна тоже молчала, опустив голову.
Просто сейчас у них возникло ощущение, что уже все сказано."
"Татьяна уже несколько недель чувствовала себя плохо, а с субботы ее тошнило. Она списывала нездоровье на то непостижимое, что происходило в ее доме, с теми вещами, с которыми она совершенно не в состоянии была справиться. Ей почти хотелось, чтобы ее муж сумел солгать, глядя ей в лицо, как он делал в Советском Союзе, когда ему пришлось спасать ее жизнь, – чтобы смотрел ей в глаза и лгал, чтобы ей не пришлось жить с отвратительной правдой, – и тогда ее жизнь была бы спасена. Но в напряжении последних недель никто ничего не заметил, ни он, ни даже она сама. Вечером в прошлый вторник, принимая ванну, она, проводя мыльной губкой по своим соскам, вскрикнула так громко, что Александр прибежал из гостиной, постучал в дверь и спросил, все ли у нее в порядке.
И в среду она сдала кровь на анализ.
После этого Татьяна рано ушла с работы, купила разной еды, купила для него новую одежду. Вернувшись домой, испекла немного хлеба, приготовила ужин. Александр работал допоздна, но он никогда не отказался бы от блинчиков, в какое бы время ни вернулся домой. Он пришел бы и сразу понял бы, что она хочет что-то ему сообщить, потому что именно так она ему говорила то, что было слишком важным для обычной одежды, для обычной еды. Она зажгла свечи, включила музыку. Татьяна думала, что после того, как она скажет Александру то единственное, о чем он хотел услышать каждый месяц в течение последних десяти лет, они сумеют исправить то невозможное, что случилось ночью в прошлую пятницу. Она почему-то думала, что они это преодолеют. Может быть, он сможет притвориться, что говорит правду, а она сумеет притвориться, что верит ему.
Но потом в девять часов зазвонил телефон, и это была Кармен. Кармен говорила: «Ну и где же он?» – тоном женщины, который дозволен только женщине, говорящей о своем муже. И тогда Татьяна осознала, что, возможно, им этого не преодолеть.
А тридцать минут спустя этот чей-то муж вошел в дверь.