В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
На середину токовища, где еще не улеглась пыль, выходит Яцко с развернутой тетрадью в руке…
– Товарищи! Разрешите ребром! Об нас дуже доброго мнения товарищ Гречка, голова потребкооперации! Он прямо так и сказал! Вот, записано: «Передайте благодарность труженикам Глухаров, и нехай расширяют возможности потребкооперации. Пора от частного свиноводства перескакивать до созданию коллективной свинофермы». Золотые слова!
В этот момент Валерик выходит из хаты, торжественно неся патефон.
– Патефон! – ахает Малашка.
– Ты гляди, всю войну прятала, а для сына не пожалела, – замечает младший Голендуха.
– Мы дали пятьдесят про́центов керамики первым сортом, – продолжает Яцко, – а девять про́центов признано высокохудожественного значения. Но теперь надо думать про свиней! Свиноводство, сказал товарищ Гречка, есть наилучший способ восстановления мясного поголовья. Свинья, образно определил товарищ Гречка, являет ходячую фабрику будущих ковбас…
На него цыкают девчата:
– Ты ковбасой лучше закуси!
– Яцко, не до тебя…
– Не сбивайте меня, я бухгалтер, – отбивается докладчик.
Но это не помогает.
– Яцко, скорей до бутылки!
– Я же про серьезное, – бормочет бухгалтер и сконфуженно садится за стол с краю.
Малашка сгоняет его и оттуда, расчищая место для патефона. Валерик ставит на стол чудесный ящик. Начинает крутить хромированную ручку.
– Ты ж заводи потрошку, сильно не крути! – беспокоится Кривендиха.
И в полном молчании хрипловато звучат слова танго.
«Счастье свое я нашел в нашей встрече с тобой…»
Уставшие музыканты откладывают инструменты.
– Ящик, он и есть ящик, – говорит старший Голендуха. – Раньше были патефоны. От такая труба – больше церковного колоколу! Я у пана видел.
– Умели люди жить, – соглашается младший.
Но тут больше, чем патефон, удивляет глухарчан новое явление.
26
Появляется немая Тося Семеренкова… Она несмело выходит из вишен, словно таилась там, размышляя, показаться на люди или нет.
На Тосе нет ни черного платка, ни монашеского длинного платья – наряда, к которому уже привыкли глухарчане.
– Немая пришла!
– Ты диви яка…
– От бисова красота!
На Тосе простое ситцевое платьице, чуть тесноватое, залежавшееся где-то в сундуке. На шее легкая шелковая хусточка, прикрывающая вырез. Волосы опущены на плечи и чуть подкручены в локоны с помощью плойки.
