В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
И пошел назад, уже веселее, посвистывая.
3
Попеленко ходил вокруг Лебедки, щупал бока лошади.
– Вроде целая, – сказал он в полном удивлении. – Ну надо ж!
Иван осмотрел деревья на обочине. Потрогал ветку над головой.
– Самодельная… высоко пошла, и об ветку. Отрикошетила в лес. А то было бы худо.
Попеленко выковырял из толстой кожи седелки осколок.
– Товарищ командир, по-вашему, крикошет, а я думаю, шо чудо. Може, кобылячий бог существует… Было б ей по хребту, а так попало прямо в седелку. А вот тут совсем погано.
Он покачал оглоблю. Потрескивало.
– Дальше не поедем, – с притворной печалью сказал Попеленко. – Только б до дому добраться.
– Пойдем к УРу пешком! Оружия прибавилось… – Иван кивнул на «сударева» в руках морячка. – А их стало меньше.
– Их, конечно, меньше, токо больше, чем нас, – сказал Попеленко.
Иван промолчал. Ястребок прижмурил глаз:
– А як Тоське жить, немой, в случае с вами шо не так?
Попал в десятку. И добавил:
– Може, они нас заманили, а сами в селе хозяйнуют.
Иван покрутил головой. Не слыша ответа, ястребок стал разворачивать телегу. Заскрипело, затрещало. Но оглобля держалась.
Молча ехали назад. Из леса выбежал Буркан, обнюхал парня на дороге, побежал за телегой. Спину Ивана холодил вечерний сырой ветерок: гимнастерка поехала по спине наискось.
Попеленко вдруг ойкнул. Выдернул из-под себя осколок. Потрогал пальцем зазубрины. Подержал на ладони.
– Ничего не скажешь: инженер! – сказал он. – Ще до войны писали: новатор, рацинали… нацинализатор, чи шо? В общем, изобрел водку гнать из опилков.
4
Серафима выскочила первой:
– Живой!"
"В темноте сеней смутно белело лицо Тоси. Они вошли в хату. Лейтенант смотрел на свою невесту, не говоря ни слова, будто и сам онемел. Не знал, с чего начать. Лицо Тоси менялось. В нем постепенно отражалось понимание того, что с отцом случилось несчастье. Может быть, непоправимое.
Она стремительно, будто падая, приникла к Ивану.
На миг она отстранилась. Всмотрелась в Ивана, желая убедиться, что ее предчувствие верное. Его молчание говорило больше, чем слова. Тося произнесла нараспев, растягивая звуки:
– А…а…
Иван понял: это попытка произнести слово. Ему было неприятно смотреть на мучения рта, желающего породить это слово, сложить его из отдельных звуков и сделать цельным, живым.
– А-тец? – подсказал он.
Она кивнула: да, да.
