В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
– Э! Несерьезный подход! За клад находчику четверть общей стоимости, а находка вся идет хозяину местности чи строения, где имел место факт. А хозяин держава! Надо стоять на том, шо не находка, а клад. В хозяйстве гроши ой нужны!
– Ты откуда такой юридически подкованный? – спросил Глумский.
– Привлекался, – вздохнул Яцко. – Нема такого бухгалтера, шоб не привлекался. Приятного мало, но расширяет кругозор.
– Жди, позовем. – Глумский, как только за Яцко закрылась дверь, усмехнулся. – Бухгалтер, а поверил.
Глумский взял прорезиненный мешок, Попеленко помог вставить туда бумажный.
– Вот штука: у нас в бога не дуже верят, бабе своей не верят… и себе тоже. А скажи, шо сосед клад нашел, поверят. Соседи всегда богатые, а чужие деньги легкие. Такая у людей эта… психологика. Ученые звезды изучили, а про того, кто рядом, полный туман.
– И ты хочешь таких людей набрать в охрану? – спросил Иван.
– Ну, не знаю, для чего Бог людей сотворил, но не для нас с тобой!
От низкого закатного солнца, ударившего в дырявый брезент, заиграли круглые золотые червонцы на потолке.
16
Хата Вари опустела. Сняты шторы, окна неприятно голы, свет заходящего солнца, ударявший в белые стены, стал нестерпимо ярким. Обнажилась простая суть жилья: крыша, потолок, пол, стены и печь. Защита от жестокостей природы, и не более того.
Свадебный портрет с разбитым стеклом и дыркой от пули остался на стене. Сидор Панасыч осуждающе смотрел на разорение.
Гнат, сидя у стены, ел из сковородки яичницу, обсасывая хлеб и собственные черные пальцы. Мокеевна пыталась закрыть крышку сундука-плетенки. Сундук раздувался, трещал. Потное лицо Вариной помощницы раскраснелось, она то и дело поправляла сбившийся платок.
– Присядь, Мокеевна! – сказала Варя. – Замучалась ты!..
– А портрет, Варюся? Який же красивый! – Мокеевна указала на свадебный портрет. – Починишь потом!
– Примета поганая. Ничего разбитого не берут, кроме своей жизни.
– Не пойму, Варя, с кем едешь? С морячком? Чи лейтенанта обратно ухомутала? Чи, не дай боже, с этим, который с Леса!
– Мокеевна, от всех еду, от всех. Кум с хутора лошадь пришлет. А ты корову возьми. Она тебя любит. Ты ж так старалась.
– Лучше б ты осталась! От так от все кинуть: добро, хату!.. хиба так можно?
– Ой, загуляла наша доня, не вертается домой, ой! – затянул Гнат.
– Волосы б обрезала в дорогу, Варюся: время насекомое зараз.
