В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
И сын твой… За отца отомстить не подумал! Может, хочешь меня помучить? Ну, помучай! Я вас три года мучил, три года убивал и вешал! Я над вами, скотами, поцарствовал! И то мало! Рабья кровь! Бараны! Вон еще вас сколько осталось! Победили? Теперь тишь да гладь наступит? Черта с два! Все равно из вас три шкуры драть будут. А вы будете кланяться, скоты! Кончай митинг! Вешай!
Глумский неожиданно оскалил зубы.
– Не добьешься! Потерпи, тварь! – Он поднял прутик. – Мы тебя по району проведем! По Беларуси! Покажем людям! Пошла! – закричал он на ни в чем не повинную лошадь и со свистом рассек прутом воздух.
48
– Та погоди ты, погоди! – кричит Серафима, пытаясь угнаться за Тосей.
Рамоня смотрит вслед своими бельмами, прислушивается.
– Бабы стали воевать, – плямкает он беззубым ртом. – Вот дожил!
Тося бежит по лесной дороге. Ее черное длинное платье развевается на ветру, мелькают босые ноги. Платок монашенки свалился набок, волосы, взлетая, бьют по плечам. Она не обращает внимания на лужи, лицо в грязных потеках.
Тося запутывается в платье, падает. Поднявшись, решительно отдирает от юбки подол и сразу превращается в озорную, отчаянную девчонку. Теперь платье чуть выше колен, как никто и никогда не одевался в Глухарах. Она бежит дальше свободно, словно спеша влететь в другую эпоху. Серафимы уже не видно и не слышно.
– Иван! – кричит Тося. – Иван!
Она даже не понимает, что лесное эхо возвращает ей этот крик, чтобы она услышала и осознала: это ее голос.
Телега, кряхтя и кренясь на выбоинах, ползет по лесу. Зов девушки долетает до глухарчан. Они прислушиваются. «Иван!», «Иван!» – мечется по лесной дороге, от одной стены Леса к другой, отражаясь и усиливаясь.
Телега останавливается.
– Товарищ лейтенант! – Попеленко легонько трясет Ивана. – Чуете? То Тоська ваша кричит! Шоб я вмер, Тоська! А голос, а? Як в театре!
Вместо эпилога
Из воспоминаний Ивана Капелюха, записанных сотрудником «Полесских зорь» Василем Паламарем в 2004-м году
«Врачи в госпитале объяснили мне, что у Тоси был «паралич речи от испуга».
В госпитале я провел немало времени. Тосю приняли няней-сиделкой вне штата и без зачисления на действительную. Я удивлялся, как ловко и не стесняясь она стала управляться с тяжелоранеными.
