В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
Скрипучая дверь клуни пропустила их внутрь. Взбитое свежее сено толстым слоем покрывало земляной пол. И настил, куда вела лестница, был полон. Сладко пахло сухим разнотравьем. Казалось, запах исходит от Вари.
– Как, Иван Николаевич, сверху будете проверку делать чи снизу?
Дверь клуни, скрипя, закрылась от собственного наклона. Засветились щели.
– Темно! – сказал лейтенант.
– А вы шо ж, Иван Николаевич, свежее сено по запаху не чуете?
Она бросила одеяло на сено и толкнула Ивана. Со смехом упала рядом.
Мокеевна во дворе замерла с вилами в руке.
– Погоди, – он встал. – Я по делу.
– А лежа нельзя говорить? Удобней.
– Как ты познакомилась с Климарем?
– Ты шо, Ваня? Себя не ценишь! Сдался мне бугай старый!
Она ухватила Ивана за ноги. Он пробовал удержаться, но упал, поглядев сверху на Варюсю. Рубашка ее, с легкомысленной тесемочкой, совсем сползла.
– Ну, Ваня, проверяй, шо хочешь! – она стащила с него гимнастерку. – На сено не скатись, уколешься. От так. Ну, и ремень у тебя тугой!
Ее смех превратился в прерывистое дыхание.
– Ой, девка, – уже у калитки вздохнула Мокеевна. – Кровать шире луга, а ей сеновал давай!
Покрутила головой и пошла, вспоминая что-то свое, давнее.
38
Уже в сумерках лошадь, наконец, выкатила бричку на дорогу. Нога все так же торчала за бортом. Лошадь брела медленно и устало, но все же обогнала Гната, шагавшего к селу с тяжелым мешком на спине. Дурень остановился, вытянулся, напевая бесконечную песню. Нелепо улыбаясь, отдал честь ботинку в бричке.
Обеспокоенный стуком копыт, Маляс выглянул из-за плетня. Увидел бричку, въехавшую в село. Небо сеяло бледненький свет.
– Ну шо там? – прибежала к нему Малясиха.
– Та убили, – говорит он. – Ты не гляди. Кровь!
– Кого убили?
– Не нашего!
Лошадь, остановившись у двора Малясов, ощипывала ветку над плетнем.
– Гони ее, гони! – прошипела Малясиха. – Не хватало, шоб возле нас. Гони на чужой двор!
…Маляс нахлестывал прутиком усталую лошадь. Оглянулся. На улице было пусто. Стараясь не скрипнуть, отворил ворота.
39
– Погляди, Ваня, – Серафима поднесла поближе к плошке выстиранную жилеточку с вдетой шнуровкой. Краски играли на вышивке-мулине. – Бачь, як кетлик отстирался. В трех щелоках старалась. Новенький, як вчера пошили.
– Какая ж хозяйка бросила его под ноги, в грязь? – спросил Иван.
– Та никакая хозяйка не бросит. Одной вышивки на два месяца работы.
