В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
Бабка неслышно возникла за спиной Ивана.
– Посмотри, – сказал лейтенант.
Серафима слыла целительницей. Положила ладонь на лоб Абросимова, потом ощупала шею.
– Сдается, шось подергивается в нутрях. Ваня, перевязать надо!
Тося тут же исчезла.
– А як тут перевязать? – засомневалась бабка. – Кругом порезано. Ой бо… За шо ж его так? Ему бы крови влить подходячей. Дохтора умеют!
На темной улице были едва различимы силуэты людей. Глухарчане высыпали из хат, но не подходили близко: все уже знали, что бричка привезла чужого.
– Ты куда? – удержала Кривендиха Валерика. – То ихнее дело, ястребков!
– Ну, хто повезет до дохторов? – спросила Серафима.
– Ночью через лес? – отозвался Попеленко. – Мало одного мертвяка?
Семеренков не отрывал глаз от мальчишки в бричке. Глумский смотрел в землю. Пробормотал:
– Тадеевна, не довезти его.
Позади Ивана раздался треск разрываемой простыни.
Глумский приподнял парня. Иван окончательно, до края, разрезал рубаху. Сначала перевязал еще сочащуюся кровью грудь, потом ладони.
– За нож хватался, – сказал Глумский. – Зелененький совсем пацан. Белый уже, а кровь сочится. Молодое хочет жить.
Иван протянул руку за очередным лоскутом, обернулся. Сильными пальцами лепщицы Тося продолжала рвать простыню и подавать лоскуты.
2
– Попеленко, запрягай Лебедку, я поеду, – сказал Иван.
– Щас, – сказал ястребок. – Щас, я швидко, в секунд!
Но не тронулся с места.
Глухой старческий голос донесся из сумрака, из глубины ночного пространства:
– Шо тут стараться? В село въезжал, уже не дышал.
Луч фонарика скользнул по кругу и выхватил бельмастое, будто застывшее лицо столетнего вещуна Рамони.
– Ты шо, сам дошел, Рамоня? – удивилась Серафима.
– Ноги дошли.
– И учуял, шо не дышит? – спросил Попеленко, который, кажется, слегка обрадовался словам Рамони.
– Человек, когда пищу приймает – земная тварь, а когда дышит – небесное творенне. А мне до неба вже близко, оттого чую.
Глумский помог Рамоне опуститься на колени.
Узловатые, высохшие пальцы старца скользнули по телу, иногда задерживаясь.
