В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
Варя была закутана в черный платок. Сказала:
– Ваня, беда какая! Зайдешь потом?
Иван не ответил. Глумский хмыкнул, покачал головой:
– Видал я, как Тоська на тебя глядела. Теперь еще эта… х-хе!
4
Луч от фонарика Ивана выхватил из темноты остатки полусгоревшего строения, рыжеватый, из слежавшихся опилок бугор, похожий на дот. В выемке была видна дверь.
– Погоди! – председатель соскочил с брички, взялся за деревянную ручку. Скрипучая дверь, сбитая из дубовых досок, подалась с трудом. – Понесли! Подушку не забудь.
Они понесли Абросимова на плаще, вцепившись в брезент.
– Ступеньки склизкие, – предупредил Глумский.
В глубине погреба увидели, на подставках, несколько потемневших досок. Уложили на них убитого. Под голову сунули подушку. Вокруг темнели нагромождения из старых кадушек, бадеек, бочек. Выпавшие, как зубы, клепки валялись на утоптанной земле.
Холод был январский. Ивана передернуло. Глумский, складывая руки Абросимова, заметил:
– Молочарня два года как сгорела, а лед наверху лежит, под опилками.
Иван споткнулся, фонарик сорвался с пуговицы, стукнулся. После этого стал моргать. Лицо Абросимова то выделялось меловым пятном, то исчезало. Тени забегали по подземелью.
Открытая дверь вдруг медленно, со скрипом, закрылась. Глумский стащил со спины карабин.
– Погоди! – Иван поднялся по ступенькам. В руке его был «вальтерок».
Прислушался. Ударил в дверь ногой и рванулся в проем, покатился в какой-то бурьян, к копытам лошади.
Лошадь была спокойна. Слегка позвякивая сброшенной уздой, звучно срезала зубами траву. Никого. Хотя в трех шагах, за кустами – темь.
– Иди, Харитонович, – сказал Иван. – Видно, ветер.
Глумский, озираясь, вышел из ледника. Карабин держал на изготовку.
– Хм… ловко ты выскочил. А ветра, между прочим, нет.
– Может, это ваш медведь заходил по-дружески? – спросил Иван.
5
Следующий день прошел в расспросах и беседах. Никто ничего не знал и знать не хотел.
Вечером лейтенант пришел к Глумскому. Председатель по-настоящему переживал гибель Абросимова, и понятно почему. В окнах угасал огненный закат. С пустой стены смотрел семнадцатилетний Тарас. Детекторный приемник приболел, лишь изредка выдавал несколько хриплых слов, словно просыпаясь и вновь впадая в сон.
