В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
Иван закончил писать. Губы стали синими.
Олена взглянула на него и засмеялась громко. Крот поднял голову.
– Сто лет не смеялась, – сказал он.
– Так смешно ж, Прокоп Олексеич!
Иван ненароком заглянул в глаза Оленки над прокопченным платком, скрывающим пол-лица. Не глаза, очи! Копия глаз Вари, только эти – наивные, отмеченные тяжелым трудом, смутной надеждой. Они светились радостью, готовностью к любви и жаждой раствориться в ней.
Олена держала ладошку, словно на ней лежала драгоценность. И смотрела на Ивана.
– Олена! – крикнул кузнец.
– Штебленок тогда сразу ушел, так? – сказал Иван. – А Климарь остался?
– Не! Он тоже сразу… – попробовала вставить слово Олена, но от взгляда кузнеца осеклась.
– Тоже счез, – закончил за жену Крот.
– А как вы его нашли, он же бродячий?
– Семеренков нашел!
Олена Сергеевна получила, наконец, возможность вставить слово.
– Семеренков ровно дите.
И рассмеялась. Смех у нее был чистый, звонкий, и она явно знала это. Крот хмуро взглянул на супругу: та замолчала. Он пояснил по-хозяйски, четко:
– От свиньи доход, когда ростишь дома на копейку, а продаешь на рубль.
– Чего сейчас забивать? Лето! – сказал Иван.
– Не по времени торгуют, а по спросу, – Крот извлек сверло. – Готово! Метчиком пройду, резьбу подправлю.
– Кто, кроме Штебленка, приходил в тот день? – Иван укладывал детали пулемета.
– На забой всегда ходят.
– А гончар зачем?
– Договориться закупить свежинки. Гончар лопает за пятерых.
– А тощий! – вставила, наконец, слово Олена. – Прямо жалко!
– Тебе всех жалеть! Тощие больше всех и жрут!"
"– Так он же только что своего забил! – сказал Иван.
Крот пожал плечами:
– Гроши дал хорошие. А куды, чего – его дело.
11
На кухонном столе горела плошка. Стекло в лампе лопнуло, а достать новое можно было только в Малинце, по цене двух куриц.
Груда деталей лежала на столе, но уже обрисовывались очертания нового, выверенного и безотказного ручного пулемета.
– Пружина самоделка… – бормотал Иван, орудуя куском тонкой пилки. – Не хочет… Но поработает еще.
Донеслась песня Варюси.
