В Гуте, на станции, где давно не было ни жителей, ни поезда, лейтенант отдал последний талон. Все вокруг обрело дикую атмосферу: разбитые здания и жерди сколоченных столовых, ветки шелковицы с плодами на глазах потемневали. Ветер качал старую деревню, заставляя ее казаться заброшенной временем местностью....
Сегодня песня была грустная, «козацкая», под стать событию.
Засвет встали козаченьки в поход с полуночи,Проплакала Марусенька свои ясни очи…Иван приподнял голову, прислушался.
– Ты работай, раз оно тебе нужно, душой не прыгай, – сказала бабка, глянув на окно. – А скоко ж в эту тарелку пулек влазит?
– В магазин? Этот старого типа: сорок девять, – Иван вернулся к пулемету, закрепил пружину, соединил диски. Стал вставлять патроны, пробуя пальцами силу подачи в лотке. – А в новые магазины – сорок семь.
– «Магазины». В магазинах карасин должен быть, гвозди, мыло, соль… а тут смерть одна.
– Не плачь, не плачь, Марусенько, не плачь, не журися,Та за свого миленького богу помолися…Иван, не глядя, соединил затворную раму со ствольной коробкой, вставил магазин, прихлопнул его ладонью. Попробовал крепость защелки, продолжая слушать.
– Хорошо поет! – сказал Иван. – Скажи, неню, есть у нас дивчина по фамилии Спивачка?
– По фамилии нема, а так, по-разговорному, кажная вторая спивачка.
– А самая лучшая? – Иван подбрасывает собранный пулемет, любуясь результатом.
– Стоить мисяць над горою, а сонця немае,Маты сына в дороженьку слезно провожае…– Ой, – улыбается бабка, качая головой. – А ты свои ухи спроси!
12
Варя снимала белье с веревки во дворе, Мокеевна встряхивала и складывала в таз.
– Ой, я рад бы, матусенько, скорей возвернуться,Та шось конь мой вороненький в воротах споткнувся…– Ой, Варюся, была б я хлопцем, так за такий голос до самой смерти тебя любила б.
Варя даже не улыбнулась. То ли от песни печальной, то ли на душе и без того было безрадостно.
Хоть и было темно, она различила у калитки фигуру Ивана. Лейтенант стоял у калитки, молчаливый, сосредоточенный, и почему-то не входил.
Мокеевна проследила за взглядом Варюси. Вздохнула.
– На ночь оставишь – отсыреет, – сказала она.
– Днем высохнет.
Лейтенант наконец вошел.
– Ой, – всплеснула руками Мокеевна. – У меня ж в печи… подгорит! Я, Варя, у себя досушу.
Она быстро собрала белье в таз и осторожно обошла Ивана. Уж больно серьезен был раструб пламегасителя за плечом лейтенанта.
Иван и Варя стояли, не решаясь начать разговор. То ли из-за пулемета за плечом, то ли по более серьезной причине, лейтенант изменился за последний день. И не только в переживаниях по поводу замученного парнишки было дело. Что-то повернулось в самой глубине лейтенанта, и прежним он не будет, Варя это осознала и выразила отчаянием, прозвучавшим в голосе:
– Холодно як! – она передернулась. – Зайдите, товарищ лейтенант.
