Автор
Черный туман сглаживает воспоминания о Пахме Штыреве, пока он остается в полной мелкости, словно кукла на веревочке. Наручники щелкают, но голова растекается, не в силах разобрать ни один из окружающих звуков или образов. Откуда это место и кто он — загадка, заставляющая его взгляд беспорядочно мелькать по краям зрения, как будто нарушитель мира тщетно пытается увидеть мир с новой точки зрения....
А внимательные старушки, которым на пенсии делать не хрена — зло еще большее. Надо же, из-за какой ерунды все сорваться может.
Впрочем, когда журналисты тему самого убийства обсосали до косточек, в ход пошли эксперты, депутаты и политики всех мастей. От рыдающих демократов до отморозков из националистических движений, которые откровенно наслаждались происходящим, испуская в эфир клубы тонких намеков. Им очень хотелось примазаться к этому эпохальному событию и, по возможности, за это не сесть. Они лезли в каждый кадр, пытаясь урвать толику бесплатного эфира на федеральном канале.
Рядом зазвонил телефон, и я даже подпрыгнул от неожиданности, с трудом собираясь с духом. Вот блин, так ведь заикой остаться можно.
— У аппарата!
— Сергей! Телевизор включил? — Гох не стал представляться.
— Конечно, даже футбол бросил смотреть, — честно ответил я.
— Хуйню в основном говорят, — хмуро ответил Гох. — Пошли Лимонова брать с утра, представляешь! Нацболы, эти придурки, позавчера приемную Минфина штурмом взять хотели.
— И что? — я даже привстал. — Это они?
— Да Лимонов ничего особо не отрицает, — в голосе Гоха слышалась вселенская скорбь. — Точнее, он говорит, что этого не делал, но сам поступок горячо одобряет. Ибо смерть представителя мирового империализма — это благо для каждого настоящего труженика.
— И не говори, — посочувствовал я.
— Ну, ничего, — зловеще прошипел Гох. — Там его боевиков в работу взяли, и по слухам, кто-то уже раскололся. У одного гранату нашли, представляешь!
— Да ладно? — я нервно заходил по комнате. — Неужели наши органы работать научились?
— Сам удивляюсь. Да! Я чего звонил! Документы на мидовский особняк готовы. Можешь забирать, — ответил Гох и повесил трубку.
— Вот это пруха! — я даже зажмурился от удовольствия, заходя к себе домой и снова включая телевизор.
Я жадным взглядом впился в телевизор, где показывали обыски у национал-большевиков. Корреспондент, трясясь в священном гневе, тыкал пальцем в гранату Ф-1 и в какой-то карамультук, из которого придурок лет двадцати сделал обрез. Нацбол, которого приняли максимально жестко, выглядел унылым и собственной популярности отнюдь не обрадовался.
