В темном доме Тридцатого квартала затаилась сказочная история. Здесь серые стены прячутся за мрачными тенями и незримыми воротами во мрак. Каждый шаг открывает необозримую дверь в Лихие Гости, где реальность рушится под ногами читающего.
Речи оказались долгими и торжественными. Особенно долго и торжественно говорила Нина Дмитриевна, и ей устроили настоящую овацию. Затем были проводы, столь же долгие, и лейтенант Коллис, улучив момент, успел по-русски шепнуть Нине Дмитриевне:
— Мы обязательно вернемся, нам не удалось — внуки вернутся.
— А мы вас обязательно встретим, — очаровательно улыбнулась ему Нина Дмитриевна, — если нам не доведется — наши внуки встретят.
Никто, кроме них двоих, не понял истинного смысла этих слов.
Наконец иностранцы с букетами цветов, которые им трогательно вручили воспитанницы сиропитательного приюта, расселись в экипажи, и длинный обоз весело потянулся через Александровский проспект к Вшивой горке, одолел ее и исчез в бескрайнем пространстве.
— Слава Богу! — Окороков широко перекрестился и обернулся к Луканину: — Прогуляемся, Захар Евграфович?
Они вышли неторопливо на берег Талой, и река открылась перед ними во всей своей красоте и полноводности. Текла широко и вольно, скатывалась вниз, и белые берега над ней светились, словно умытые.
На самом краешке обрыва Окороков остановился, широко расставил могучие ноги и долго смотрел на быстро текущую воду Талой, словно забыв о Луканине, который стоял у него за спиной. Неожиданно обернулся и сообщил:
— Предполагаю, что Цезаря уже доставили и определили куда следует, скоро начнут допрашивать.
— Не понимаю, честное слово.
— Не надо, Захар Евграфович, вы умный человек. Где ваша так называемая француженка? Или как ее по-настоящему? Ольга Васильевна Кругликова, если не ошибаюсь?
— От Цезаря узнали?
— От него, родимого. Если он повторит ее имя на следующих допросах, а он его повторит, будьте уверены, с меня спросят: как же вы, уважаемый исправник, эту дамочку прошляпили?
— Госпожа Кругликова сбежала, я не знаю, где она.
— Не желаете вы меня, Захар Евграфович, услышать, не желаете. Что, всю жизнь ее прятать будете? Надоест.
— А хотя бы и так! Не надоест.
— Ну, смотрите, вам жить, — Окороков еще постоял, полюбовался на реку и, развернувшись, ушел быстрым, широким шагом."
"Захар Евграфович, оставшись один, стащил с себя фрак, бросил его на траву и лег, крестом раскинув руки.
