Александр Васильевич подскочил к креслу, ухватился рукой за его спинку и выбил на валяющихся газетах дробь отчаянной плясовой — как воротник у рубахи оторвал!
— Вот так, голубушка! Без пальца и кукиш не покажешь! А ты у меня не палец, ты у меня — рука! И Окороков твой — тоже рука! И что же получается?! Вы любиться-миловаться будете, варенье в садике варить, а я без рук останусь?! Никаких отставок! Нет и нет! — Внезапно Александр Васильевич осекся, помолчал и продолжил совсем иным тоном: — Пойми, коршун ты мой милый, коршуниха ты моя, драгоценная! Мы за государство отвечаем, вот оно, иди сюда, покажу, если забыла… Иди…
Из ящика стола выдернул карту, свернутую в рулон, раскатал ее поверх газет и склонился над ней, придерживая края узкими ладонями.
Лежала перед ним Российская империя — от моря до моря, как великан. И дух захватывало!
Нина Дмитриевна сморгнула слезинку с ресниц, тихо сказала:
— Я к вашим услугам, Александр Васильевич. Когда явиться?
— Не к моим услугам, а к государственным.
Явиться завтра, теперь ступай.
Дверь неслышно закрылась. Александр Васильевич, оставшись один, сердито вздохнул и принялся собирать газеты, раскиданные на полу, — он терпеть не мог беспорядка в своем кабинете.
Карта, распрямившись, лежала на столе, и на ней тоненькой, почти неразличимой ниточкой был обозначен Кедровый кряж, над которым в эти минуты медленно и величаво закатывалось солнце, окрашивая вершины в розовый, весело играющий цвет, а еще выше, над вершинами, вычерчивал круги горный орел, вольно разметнув сильные крылья, словно желал закрыть и оберечь землю, которая лежала внизу бескрайне и бесконечно.
"
