Автор
Весна коснулась ночи, но солнце ещё не взошло. Алексей искал тихую подворотню, где лишь лампы в подъездах гасли последний свет. Был девятый час, и он опаздывал: дневное окно общежития закрывалось в восемь. Алексей шёл по хаотическому лабиринту дворов, где лишь одинокие лучи подсвечивали путь в темноте....
Мы расположились за обеденным столом в общей комнате, где я занимался делами и завтракал, а теперь ещё и принимал гостей. Бюро стояло в углу, закрытое крышкой. Под потолком ярким пламенем горела газовая лампа. Скатерти у меня не было — только коврики, чтобы не прожечь столешницу горячим чайником. Печь была растоплена до комфортной мне температуры, а не как тут обычно топили, что зуб на зуб не попадает. Я сидел в рубахе и брюках, а вот батя в его плотном сюртуке, под которым была надета жилетка под самое горло, спарился быстро.
— Итак, я требую объяснений, — отец достал из внутреннего кармана моё письмо и кинул на стол. — Что это значить? Что значит всё это? — он обвёл рукой квартиру.
— Это квартира, где я теперь живу, — спокойно ответил я.
— Не смей, — в глазах бати сверкнул огонь, и только теперь стало понятно, сколь сильно он разгневан. — Не смей дерзить мне. Вначале я подумал, что это какая-то глупая шутка… А ты вон что учудил, Алексей.
— Я посчитал, что здесь мне будет проще заниматься, чем в общежитие, где даже уединиться…
— Ты решил? — холодный гнев сквозил в голосе бати. — Ты решил?! Не спросив родительского дозволения?
— Да, я решил, — меня начинало злить такое обращение, но выученная сдержанность не позволяла говорить на повышенных тонах.
Повисла пауза. Я сидел и ждал, что скажет в ответ отец, а тот даже слова произнести не мог от возмущения.
— Я был слишком мягок, — произнёс он наконец. — Надо было пороть тебя, как сидорову козу. Не зря сказано: кто любит сына, тот пусть чаще наказывает его. Воистину так! Вначале ты воруешь у меня книги, теперь сбежал из общежития. Вот до чего довели поблажки.
— Не сбежал, а переехал. И почему вы так волнуетесь по этому поводу? Деньги? Но это моя забота. А больше вам переживать не о чем.
— И Бог заповедал: почитай отца и мать; и: злословящий отца и мать смертью да умрёт, — с тихим гневом произнёс батя.
— Давайте поговорим спокойно и без эмоций. Умерьте свой гнев. Он нам не поможет.
— Не смей так разговаривать с родным отцом! — вскипел он. — И довольно препираться. Завтра же вернёшься в общежитие. Остальное я сам улажу.
— Нет, я останусь жить здесь.
