В сумерках над павильоном висел запах свежесрубленного дерева, и двое босяков шли с паleta в руках, ожидая начала веселья. На афише нарисована красотка Дина Дурбина — кумир для всех дам Одессы, готовых выйти за богатого любовника. В воздухе летал смех и барская усмешка надежд, наполняя сердце беспокойством и жаждой приключений....
На белой скатерти быстро складывались комбинации из королей, дам, валетов и тузов…
— Что ставите? — скучающим тоном спросил Платов, взяв свои карты.
Первый шулер, сопя, извлек из внутреннего кармана пиджака тоненькую пачку красных червонцев. Второй, вздохнув, выдвинул в центр стола все свои оставшиеся деньги. Платов небрежно бросил несколько синих червонцев. И игра началась…
Через пару минут Второй, пыхтя от натуги, стянул с пальца массивный золотой перстень, положил на стол:
— Идет в сто колов…
— Я пас. — Первый поспешно бросил карты рубашками вверх.
Платов двумя пальцами приподнял поменянную ему карту и тоже положил свои на стол:
— И я пас…
— У вас же каре! — не выдержав, завизжал Первый, хватаясь за карты Платова. В правой руке Второго блеснуло лезвие финки.
Увидев, как оба шулера со скоростью звука разлетелись по углам комнаты, хозяин притона успел только испуганно вскрикнуть. Раздались два глухих удара о стены, два болезненных стона, и два бесчувственных тела сползли на пол…
— Простите за беспокойство, — галантно поклонился Платов, сгребая выигрыш в небольшой чемоданчик.
— Я старался… Буду рад… Буду очень рад! — Хозяин с поклонами проводил игрока до дверей и быстро вернулся в комнату. Торопливо спрятал купюры и дрожащими пальцами поднес к глазам золотую монету. Это были двадцать польских злотых чеканки 1818 года.
У стены, тяжело охая, зашевелился первый шулер. По его рассеченному лбу стекала струйка крови.
— Чтобы больше я вас здесь не видел, халоймызники, — произнес хозяин, брезгливо дернув седыми бровками…
В маленькой комнате было совсем темно — настольную лампу они выключили. И над ухом Давида, чуть слышно, успокоительно шелестел во тьме голос Норы — то есть не Норы, а Лены, но он знал, что для него она насовсем останется Норой…
И море, и Гомер — все движется любовью.Кого же слушать мне?И вот Гомер молчит, И море Черное, витийствуя, шумитИ с тяжким грохотом подходит к изголовью…— Чье это? — прошептал Давид.
— Мандельштам… Был такой поэт.
— А-а… Ты стихи вообще любишь.
— Да… Особенно пушкинской поры. И те, которые были потом… У меня от мамы осталось несколько книжек, она собирала… Ходасевич, Ахматова, Софья Парнок… А до войны я покупала серию издательства «Academia».
Нора приподнялась на локте, внимательно и серьезно рассматривала лицо Давида.
