Пошел на причастие. Мама уже ушла наверх переодеваться, а папа, гневный как ярмарочный козёл, швырнул тяжелый молитвенник — стоявшие на этажерке статуэтки разлетелись вдребезжи. Мы только вернулись из церкви, и теперь перед обедом всё было мирно: свежие пальмовые листья в золотой рамке портрета тихо сгрудились вокруг семейной фотографии....
— Добрый день, папа, — одновременно произнесли мы.
— Кевин сказал, что вы провели у дедушки почти двадцать пять минут. О чем я просил вас? — голос папы прозвучал очень тихо."
"— Это я не уследил за временем. Я виноват, — сказал Джаджа.
— Что вы там делали? Вы ели жертвенную пишу идолов? Осквернили христианские языки?
Я застыла. Не знала о том, что языки тоже могут быть христианскими.
— Нет, — ответил Джаджа.
Папа продолжал идти к брату. Теперь он говорил только на игбо. Я думала, он вцепится Джаджа в уши и будет дергать за них в такт своим словам, что он ударит Джаджа по лицу и его ладони издадут этот ужасный звук, будто тяжелая книга падает с верхней полки школьного шкафа.
— Заканчивайте есть и отправляйтесь по своим комнатам молиться о прощении.
Он развернулся и затопал вниз по лестнице. Тишина, которую папа оставил после себя, была напряженной, но привычной, как старая колючая кофта, надетая ненастным утром.
— Ты не доела рис, — наконец заметил Джаджа.
Я кивнула и взяла в руки вилку. Потом услышала громкий голос отца на улице и снова отложила ее.
— Что он делает в моем доме? Что Аниквенва делает в моем доме? — нотки ярости в голосе папы заставили мои пальцы похолодеть. Мы с Джаджа бросились к окну, но, ничего не увидев, метнулись к террасе и застыли у колонн.
Отец стоял в палисаднике под апельсиновым деревом и кричал на морщинистого старика в белой футболке и накидке, повязанной вокруг талии.
— Что Аниквенва делает в моем доме? Что этот идолопоклонник здесь делает? Убирайся отсюда!
— Разве ты не знаешь, что я ровесник твоего отца, gbo? — спросил старик. Он поднял вверх палец, который должен был устремиться в лицо папе, но так и не добрался выше его груди. — Разве ты не знаешь, что я сосал грудь матери в то же время, когда твой отец сосал грудь своей?
— Вон из моего дома! — папа указал на ворота.
Двое мужчины медленно вывели Аниквенву со двора. Он не сопротивлялся, да и был слишком стар для этого. Но он продолжал оглядываться и бросать в папу словами.
— Ifukwa gi![44] Ты словно муха, слепо летящая за мертвым телом в могилу!
Я провожала глазами старика, идущего нетвердой походкой, пока он не скрылся за воротами.
Тетушка Ифеома пришла к нам вечером следующего дня.
