В мрачном доме Лиловый оттенок льется через каждое пространство — тусклые светильники, мрачные полированные столики и обитая темной кожей стулья. Здесь царят противостояние и злость: мужчина с видом злого террориста врывается в прихожую, его подруга отвечает твердым бурчом без улыбки. Это мир изгнанников и неприятия, где даже простое приветствие может обернуться столкновением....
Потом я вышла – дверь опять заскрипела! – и пошла в зал. Ира уже танцевала. Я обратила внимание, что она очень скованно движется. Я подумала, что из-за неудачных туфель. А потом у нее подол взвился в повороте. И я увидела, что у нее на коленке порваны колготки, она просто боялась двигаться свободно, чтобы этого никто не увидел. Теперь понятно?
АВ, Аксютин и Громовой переглянулись и сказали хором:
– Не очень.
– Что, серьезно? – озадачилась Алена. – Ну ладно, скажите мне, АВ, дверь той кабинки, где как бы произошло убийство и где валялась туфелька, не была заперта изнутри, когда все это обнаружилось, верно?
– Не была, – качнул головой АВ.
– Оттуда! – с торжеством воскликнула Алена. – Оттуда, что дверь не скрипела. Пока я была в туалете, из нее никто не мог выйти, я бы услышала скрип. А между тем она не была заперта. Это значит – что? Что из нее никто не выходил, а пролез в соседнюю кабинку под перегородкой.
– Ну да, – хором сказали АВ, Аксютин и Громовой, потом майор кивнул напарнику:
– Побеседуй с этой Ирой!
И тот с неожиданной ловкостью ввинтился в броуновское движение на танцполе.
– Жалко ее, – сказала Алена. – Не дотанцует… А такое танго красивое, «A Media Luz», я его обожаю, особенно когда Анита Де Сильва поет, вот как сейчас.
И сумерки вокругСмыкаются, лаская.И сумерки целуют,Когда целуешь ты.Вздыхает полумрак,Когда ты вдруг вздыхаешь,Когда вздыхаю яВ полутонах любви…– Что такое? – удивился Аксютин.
– Ничего, – невинным голосом сказала Алена. – Такое танго-шансон.
– Красиво, – сказал Аксютин и почему-то покраснел.
