Я был так плох, что, в конце концов, меня вообще сняли с дежурств. – Майло вздыхает. – Знаешь, до того, как подорваться, я чужим страданиям не особо сочувствовал.
Я киваю, пусть и не представляю, как можно не испытывать к людям сочувствия. Возможно, быть безразличным не так уж и плохо. Хотя я все равно не понимаю, как это работает.
Пусть Майло и назвал себя никудышным врачом, его руки притрагиваются ко мне очень бережно. В эту минуту, пока я сижу в собравшейся вокруг талии больничной сорочке на краю его ванны, я не стесняюсь ни своих шрамов, ни того, что Майло их видит – ни вообще ничего. У Майло тоже есть шрамы, и он уже давно для меня что-то вроде замены семьи.
– Жаль, ты не женщина. Был бы ты женщиной и немного постарше… – говорит он полурассеянно, пока, прижав пальцы к моей ключице, приклеивает полосу скотча. Я почти не слушаю, что он говорит. Иногда мне ужасно хочется, чтобы ко мне кто-нибудь прикоснулся – прямо сейчас это такое блаженство, пусть и с капелькой боли. Сколько я себя помню, я еще никогда так долго не чувствовал прикосновения чужих рук к своей коже. – Я был бы рад присматривать за кем-то, вроде тебя. Мне нравится заботиться о тебе.
Знает ли он, что мне нравятся мальчики? Раньше у меня и мысли не было рассказывать ему о себе. Не то чтобы я собирался когда-нибудь кого-нибудь привести к себе в нору.
– За мной не надо присматривать, – шепчу я. – А почему жаль, что я не женщина?
– У меня никогда никого не было. – Его пальцы замирают на моей коже, и когда я оглядываюсь, то вижу на его лице невиданное прежде выражение острой тоски. – Кого-нибудь своего. О ком можно заботиться.
Я хмурюсь. Он говорит так, словно это непросто. Но ведь быть безразличным куда тяжелей.
– Оно работает по-другому, – шепчу я, хоть и знаю, что ко мне в таких вопросах едва ли стоит прислушиваться. Вот мне небезразличен один человек, но кому это помогает? Что меняет? И значит ли что-нибудь?
Я хочу, чтобы это имело значение.
Я хочу, чтобы я сам что-то значил.
Я зажмуриваюсь под гулкое биение своего глупого, вероломного сердца.
– Прости, – произносит Майло. Это нехарактерное извинение. – Я знаю, твой друг значил для тебя очень много. – Его теплая ладонь ложится мне на плечо, и все становится окончательно плохо, ведь сейчас мои мысли занимает не Дашиэль.
Я могу думать только о Мики.
Мне хочется съежиться и закрыться от чувства вины, которое стискивает мое сердце так, что невозможно дышать.
