Верн видел оставшимся правым глазом и слышал оставшимся правым ухом. Он не мог говорить, не мог чувствовать вкусы и запахи. Если он простужался, это было настоящее бедствие. Впереди его ждало еще множество операций и постоянное медицинское наблюдение.
Суд за убийство прошел очень быстро. Верна привезли в зал суда на каталке, и он признал себя виновным, написав слово «ДА» на линованной желтой бумажке. Его приговорили к пожизненному заключению.
Какое-то время он провел в огороженном ширмами уголке лазарета в тюрьме штата, один раз в неделю его возили в больницу. А потом его выпустили из тюрьмы. Бюджет урезали, и конгрессмены начали сокрушаться, как дорого штату обходится содержание Мешкоголового. В конечном итоге Верна выставили на улицу.
Верн вернулся на ферму к матери. Он не отказался от мысли забрать детей. Тедди и Брэнда жили с родителями Эмили, и ему запрещалось с ними общаться. Верн писал им длинные письма с родительскими наставлениями вперемежку с банальными перлами житейской мудрости, подробно рассказывал о своем саде, о методах борьбы с личинками, о родстве между бархатцами и кустовой фасолью и о том, какие уроки может извлечь из этого человек.
Мать Эмили вынимала эти письма из ящика кухонными щипцами и складывала в большой плотный конверт. Когда конверт наполнялся, она отправляла его по почте в бюро социального обеспечения, курирующее детей, и брала новый конверт.
Каждый вечер Мешкоголовый сидел рядом с матушкой на диване и смотрел новости по телевизору.
Два часа ночи. Последних гуляк проводили к выходу час назад. Огни в парке аттракционов уже не горят, но повсюду вокруг светятся окна фургонов и трейлеров. У Хорста гости, играют в карты. Рыжие продавщицы конфет и попкорна только что вышли из душевой с тюрбанами из полотенец на вымытых волосах. Сейчас они покурят на сон грядущий чуток травы и обсудят своих мужиков, старых, новых, использованных, с разбитыми сердцами. Ал и Лил считают вечернюю выручку за бокалом вина. Близняшки болтают в постели и расчесывают друг другу волосы.
Вероятно, кому-то покажется странным, что я совершенно не представляла, в каком городе мы сейчас остановились. Но когда цирк работал – и особенно по ночам, – он казался мне целой вселенной, всегда неизменной независимо от того, где мы расположились. При свете дня мы, может, и замечали, что приехали в Кер-д’Ален или Пукипси, но по ночам в мире не было ничего, кроме нас.
Мешкоголовый писал и передавал нам листочки часа полтора.
