Элли согласилась из чисто бунтарского противоречия. Ее не интересовали ни деньги, ни миллионеры. Элли возмущало, что Арти мешает ей жить так, как хочется.
Лишь через несколько дней, после долгих раздумий я поняла, что случилось в ту ночь. Все было спланировано очень тщательно. Целую неделю близняшки ложились спать рано, чтобы усыпить бдительность Мешкоголового. В тот роковой вечер они погасили свет в обычное время и стали ждать.
Предполагалось, что Томаини отвлечет Мешкоголового: пригласит в свою холостяцкую берлогу, угостит пивом и заведет разговор по душам.
– Попроси его рассказать о себе, – посоветовала Элли. – Он пишет так медленно, что это займет не один час. Попытайся напоить.
Высокопоставленный гость явился в назначенное время, был встречен радушно и уже предвкушал удовольствие.
– Он сходил в душ, мы уложили его на кровать и приступили к самому интересному, как вдруг дверь распахнулась, – рассказала Ифи. – Я лежала лицом к зеркалу. Я все видела в зеркало. Поэтому я и закрыла его халатом.
– Откуда мне было знать, что он не умеет пить? – вопрошал Томаини.
На самом деле, пить не умел сам Томаини. От пива его развезло, и вместо того, чтобы вызвать Мешкоголового на откровенность, Томаини заговорил о себе любимом. Мешкоголовый потом пересказал все Арти. Я нашла в мусорной корзине несколько смятых листков из его блокнота.
На одном было написано: «Он говорил, что мастерски умеет дрочить. Он пианист, и у него хорошо разработаны пальцы. Я подумал, он собирается предложить задрочить мне, и встал, чтобы уйти. Он расплакался и сказал, что хоть он и страшный, но все-таки не уродец. Я сразу заподозрил неладное».
Другой лист был разорван напополам. Я сложила половинки и прочитала: «Ключ подошел. За дверью спальни слышались звуки. Мужской голос. Я вошел в спальню. Они были в постели. Он стоял на коленях. Элли взяла у него в рот, а Ифи целовала и вылизывала его зад. Он держал их обеих за волосы».
Наверное, я знала – уже тогда, – как сложится моя жизнь. Я сохранила эти листочки. Они по-прежнему у меня, хрупкие и пожелтевшие, лежат на столе. Их ценность не в том, что их написал этот пакостный Мешкоголовый, а в том, что там говорится о непостижимых деяниях родных мне людей.
