Подняв трубку телефона, генерал-полковник распорядился:
— Прекратить огонь. Пусть дым и земля улягутся.
Неподалеку, откуда-то с верхних этажей разрушенного здания, в воздух взметнулись две красные сигнальные ракеты. Пушки разом умолкли.
— Рано, фриц, радуешься, это только самое начало.
…Прильнув к перископу, Чуйков увидел, как сразу в нескольких местах в воздух взметнулись зеленые ракеты и по всей линии фронта, послушные единой команде, из первой линии окопов, больше напоминавшей снежную лощину, поднялась, сгибаясь под пулями, цепь бойцов, за ней вторая, и двинулись на крепость. Зрелище наступающей пехоты завораживало.
Крепостные стены осветились множеством вспышек. Длинными злобными трелями заливались крупнокалиберные пулеметы, грозно охали пушки, длинно и бегло палили зенитки, тяжело и часто, сотрясая пространство и закладывая уши, стреляли гаубицы. В воздух плотной непроницаемой стеной поднялись тонны земли. Пехота, сделав рывок, залегла. В ответ залпами, подавляя огневые точки, нещадно лупила артиллерия. За пехотой, поддерживая ее огнем, неистово громыхая, покатили танки.
Над полем стоял плотный запах жженого тола. Огонь артиллерии с переднего края перемещался в глубину немецкой обороны. Заняв позиции в тыловой глубине, стреляли гаубицы, перемещая огонь по дальним точкам города. Еще не отгремели последние залпы, как пехота, дружно поднявшись, вновь устремилась на ощетинившиеся огнем городские форты.
Штаб гарнизона находился на верхнем этаже крепости, с которого просматривался город. Практически весь он был занят русскими. Комендант города-крепости Эрнст Гонелл внимательно наблюдал за вражескими позициями. Каждое утро русские начинали день с пятнадцатиминутного обстрела сильной интенсивности. По крепости стреляли полторы тысячи орудий, но со стороны могло показаться, что в их сторону палил каждый придорожный камень. В минуты обстрела город погружался в плотную поднятую пыль, в столбы дыма, и оставался непроницаемым даже для солнечных лучей. Никогда артобстрел не начинался в одно и то же время — оно варьировалось от восьми до десяти утра. И совсем не потому, что русским не хватало педантичности, каковой у немцев было в достатке; в таком непоследовательном действии скрывалась некая военная хитрость, державшая гарнизон в ожидании, напряжении и неведении.
