Мама минуту назад разминулась, спускаясь вниз для развески белья. Я сдавливаюсь еще глубже в матрас, стону от усталости, а она все продолжает разминаться вокруг меня. Внутренне понимание и терпение помогают мне пережить это. Это описание создает душевную теплую атмосферу обычной сценки из повседневности, но с добавленными эмоциями и деталями, которые придают жизнь рассказу....
– Ох, Маруся… Наполовину мне не нужно, помнишь?
– А у меня не половина. У меня полтора, чувствуешь?
– Чувствую, что снова падаем.
– Да… – пробегаюсь кончиками пальцев по его губам и колючему подбородку.
– Уже не страшно?
– Страшно, – не собираюсь лгать. – Но по-другому как?
– По ходу, никак.
Ненадолго умолкаем. Обнимаясь, тремся друг о друга. Шумно дышим, издаем какие-то звуки, шепчем рвущуюся из распахнутых душ романтическую чушь. Ничего важного, но отчего-то весомо:
– Хочу в тебя…
– Хочу тебя…
Затем, словно сорвавшись, вновь целуемся.
– Ты будешь писать мне милые эсэмэски? – спрашиваю, когда берем небольшую передышку.
– Насколько милые?
– Как раньше.
Градский смеется и качает головой.
– Давай по-чесноку, святоша. Не считаю, что они были милыми. Скорее, пошлыми.
– А мне нравилось, – признаюсь и смущаюсь.
Ведь то, что я чувствовала до бункера, казалось тогда чем-то запретным.
– Ладно, Маруся, ладно. Дыши ты, не зажимайся, – Яр вроде дразнит меня и вместе с тем успокаивает. – Хочешь, напишу первую прямо сейчас?
– Давай!
Заведя руки мне за спину, быстро набивает сообщение.
Ярослав Градский: Пошли домой, трахаться.
– Ярик… – это стон со смехом.
– Да? – подергивая бровями, ухмыляется хулиган. – Да?
– Да!
Дома наше безумие окончательно за рамки вырывается. Что творим, трудно передать нормальными словами. Ярик меня трогает и целует в самых сокровенных местах. Ставит на четвереньки и в этом положении вылизывает.
На первых толчках растягивает до боли. Из глаз слезы выкатываются. Дыхание с хрипом срывается.
