В темное утро зимы бушевала сильная морозная буря. Наша лачуга сотрясалась от разгула природы. Я прячусь под дырявым одеялом, ожидая сиротливой крыши, которая могла вот-вот рухнуть под грохот бури. Ощущение замкнутого мира и страха за сохранность было написано в холодных стенах комнаты, где единственным светом был утренний луч солнца, пробивавшийся сквозь тонкие щели крыши....
Так или иначе, но я стал учеником Вейра. И первый урок, который он мне преподал, заключался в том, что все в жизни взаимосвязано. Без зла нет добра, без смерти нет воскрешения. Если хочешь лечить людей, то прежде всего должен разобраться, как функционирует организм. А в этом деле без опытов на мертвых телах не обойтись.
– И на живых… – чуть слышно добавила Хельга.
Хвала богам, она перестала полосовать лицо Гарольда и сейчас просто сидела, внимательно слушая откровения подельника.
– И на живых, – покорно согласился с ней Абальд, и у меня от его равнодушного тона в очередной раз по коже пробежали ледяные мурашки.
О небо, как можно так спокойно рассуждать о подобном? И после этого он смеет утверждать, будто его учитель был светлым человеком?! Мерзость какая!"
"– Но это было намного позже, – торопливо добавил Абальд, будто это уточнение меняло суть дела. – И я обычно использовал лишь совсем никчемных личностей. Пропойных пьяниц, окончательно потерявших связь с реальностью, сумасшедших, живущих в собственном мире грез и иллюзий, жестоких преступников, без чьего существования Хельон лишь выигрывал.
Я покрепче сцепила перед собой пальцы, пытаясь сдержать их дрожь. Абальд может сколько угодно оправдываться, но сути дела это не меняет. Он – убийца! И убивать его научил именно Вейр!
– Так или иначе, но достаточно скоро я действительно вернулся домой, – продолжил Абальд, сделав вид, будто не заметил скепсиса на моем лице. – Я отсутствовал примерно месяц. Кстати, отец все это время скрывал мой побег.
Интересно, откуда у этой парочки такая страсть к риторическим вопросам, ответа на которые я просто не могу знать? Поэтому я лишь неопределенно хмыкнула. Впрочем, Абальд уже снова говорил, и вновь его голос дрожал от затаенной обиды и гнева.
